Безымянные

      — Это было обязательно?       Рыжая сидела вплотную к Жарке, дразня аномалию обломком забора. Завернулась в плащ Рэда — ещё мёрзла.       Следов крови на ней не было, только на лице застыл шок — будто она видела что-то страшное. Впрочем, почему «будто»?       Рэд приблизился к ней медленно, без резких движений. Сел рядом, ближе к огню. И принялся объяснять:       — Иначе ты бы меня не услышала. Я думал, просчитывал вероятности. Ты вела себя враждебно по отношению к нам четверым. Я должен был тебя остановить, но… Ты же на самом деле понимаешь только язык силы. И единственное, что я смог для тебя выпросить у Зоны — это хотя бы не убивать тебя окончательно.       — Хреново быть мной, — Рыжая тихо усмехнулась. — Почему ты весь мокрый?       — Искупался в Припяти. Отмывался от крови.       — От моей крови, — уточнила она. И завозилась, стаскивая с себя плащ.       — Сиди уже, — Шухов остановил её коротким жестом. — Здесь тепло. Просто ты пока этого не чувствуешь.       Он посмотрел в небо — яркое, светлое, ни облачка. Сощурился от солнца.       — Выброс будет, — сказала Рыжая. — Где тут можно от него спрятаться?       — Тебе не надо прятаться. Ты их чувствуешь, но тебя от них давно уже не корёжит, как обычных людей, правильно?       Рыжая посмотрела на него задумчиво.       — Да, есть такое. У меня даже голова от них не болит. Странно.       — Есть вероятность, что ты устойчива к ним. И это может помочь.       — Помочь в чём?       — Вернуть твою память.       — Значит, не такая уж это и пустяковая задача? — Девчонка не удержалась от того, чтобы его поддеть. — А ты говорил: один день, и всё…       — Я уверен почти на сто процентов. Если не получится — я просто тебе расскажу. Может, даже показать смогу, если пустишь в своё сознание.       — Посмотрим, — Рыжая глянула на него с подозрением. — Я ещё не знаю, можно ли тебе доверять.       — Если кому и можешь, то мне, — ответил Рэд абсолютно спокойно, будто и не замечая подначек, — Ну, и Семецкому ещё можешь. Он «девок» обижать не любит.       Выражение лица Рыжей в ответ на замечание о «девках» начало подозрительно напоминать морду кота-баюна, переевшего сметаны. Видимо, она вспомнила что-то о Семецком.       И Рэд понял, что упустил в истории появления Рыжей. Семецкий, конечно, рассказывал о ней, но скупо, без лишних подробностей, а Шухов и не настаивал — из уважения не лез в его мысли.       — Ясно всё с вами. Пошли, время уходит. — Он протянул Рыжей руку, попросил:       — Закрой глаза.       — Что, опять в эту погань полезем?       — У тебя есть другие варианты, как быстрее пройти несколько десяток километров?       — Пространственных аномалий тут нет?       — Нет. И сил на них у меня тоже нет. Идёшь?       — Иду, конечно. Ты это, не отпускай меня, если что? Договорились?       — Договорились. ***       Они оказались у холма, вблизи давно покинутой электроподстанции. Заржавленные, погнутые опоры линии электропередач возвышались за частично обрушенным ограждением из бетонных блоков, оборванные провода раскачивал ветер.       Тишина стояла, как в могиле. Вблизи не было слышно ни людей, ни мутантов.       — Зачем мы здесь? — спросила Рыжая, поднимаясь на холм. От железных конструкций, стоящих наверху, на холме, будто веяло чем-то незримым. Земля под ногами вибрировала, заряженная электричеством.       — Пси-поле, — догадалась она.       — Да, ответил Шухов, оглядываясь через плечо. — Пси-аномалии содержат в себе информацию. Очень много информации. А ещё они искажают сознание живых существ и помогают понять или вспомнить что-то, если правильно пользоваться искажениями. Или даже узнать новое — если правильно спросить. Скоро будет выброс, и фонить здесь будет так, что ни один мутант этого излучения не переживёт.       — А я переживу?       — Есть такие подозрения. Если не получится, больно не будет — я быстро тебя добью, — Шухов вновь говорил с ней спокойным, безэмоциональным голосом, и Рыжую это уже начинало тревожить.       — Ну спасибо, — буркнула она себе под нос.       Они прошли поваленный участок забора, и Рэд повёл Рыжую к одной из опор.       Пси-поле, которым веяло от ржавой, едва стоящей на земле груды металлолома, заползало в разум как кучка кусачих муравьёв под одежду: можно было только попытаться стряхнуть с себя одно навязанное этим полем ощущение, как в голову начинало лезть всё остальное. Какофония ощущений была многогранной и хаотичной: пытаясь выделить среди них что-то конкретное, Рыжая только терялась в остальных обрывках идей и образов — скомканных и пережёванных, потерявших свой первоначальный смысл.       — Ты чувствуешь это?       — Да. Что мне с этим делать?       — Жди.       На горизонте прогремело — начинался выброс.       Сверкнула вспышка красного света, и Рыжая вжала голову в плечи, пугаясь. Она помнила — Выброс смертелен. Но сейчас у неё только шумела кровь в висках, и немного кружилась голова. Никакой губительной силы от этих громовых раскатов она не ощущала — только опасалась по привычке.       Громыхнуло ещё раз, и ещё. Воздух загустел, завибрировал. По небу поплыли красные облака, земля под ногами словно выла, её било крупной дрожью. А Рыжая стояла посреди этого буйства стихии, поражённая, и не ощущала даже намёка на те страшные изменения, которые должны были произойти с любым сталкером, встречающим выброс на открытом пространстве.       Она взглянула на Рэда. Он смотрел в небеса, улыбаясь — и было в его улыбке такое густое, неподдельное счастье, что она невольно позавидовала ему. Она поняла — именно сейчас он получал от Зоны свою долю сил, которые были нужны ему для того, чтобы выполнять её волю.       Он взглянул на Рыжую, и её словно опалило, оплавило этим взглядом, полным энергии и яркой, полыхающей радости.       — Сосредоточься, сказал он, — Думай и спрашивай. У тебя получится.       И Рыжая просто не смогла ему не поверить, настолько он казался… Почти по-божественному сильным и правым.       Она закрыла глаза, постаралась избавиться от ненужных мыслей. И тут же ощутила, как в её разум хлынула лавина информации.       В этой лавине она чуть было не утонула. Там было всё — и истории людей, погибших в Зоне, и мысли живущих, и отрывистые эмоции-инстинкты мутантов, и все причинно-следственные связи между вещами и событиями, которые не могли в принципе быть связанны между собой.       Но Рыжая усилием воли отгородилась от этого хаоса, и всем сердцем, всей душой захотела узнать, что с ней было.       В памяти всплыли картинки, поначалу тусклые, будто запылённые, спрятанные в чулане старые вещи.       И она начала вспоминать. ***       Детство. Говорят, эти годы самые прекрасные — беззаботные, счастливые, так быстро ушедшие. Так говорят те, кто хочет говорить на эту тему, и те, кого люди обычно слушают.       Такие, как Женька Симонова, дочь запойной алкоголички из сорок пятой квартиры аварийного дома, стоящего в самом нищем квартале посёлка городского типа, о детстве предпочитают стыдливо умолчать.       Рыжая плохо помнила дом. Может, потому что это место никогда и не было ей домом в прямом смысле этого слова.       Дом ассоциировался у неё отнюдь не с уютом, теплом и безопасностью. Дом всегда был минным полем. Наполненным грязью, вонью, пьяными криками. В доме она предпочитала прятаться, делать вид, будто её нет — чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.       За свою недолгую жизнь Женька усвоила всего несколько уроков. И главным из них было — ты должна справиться сама. Даже если тебе шесть лет, и в твоём доме нет еды. Даже если тебе четырнадцать, и в тёмном переулке на тебя напала пьяная, похотливая сволочь.       Еду можно выпросить, украсть, заработать мытьём полов в чужом доме — таком чистом, красивом доме, где за работу готова заплатить чужая чистая и красивая мать.       Похотливая сволочь состоит из плоти и крови, а значит, её можно убить. Это почти как драться с мальчишкой-гопником из соседнего подъезда, только страшнее: запустить пальцы в глаза, глубоко, до самых мозгов — или что там забилось под длинные острые ногти. Достать кухонный ножик, который всегда носила с собой, и бить, бить, пока запястный сустав не захрустит от напряжения. Дойти по темноте до дома, отстирать кровь перекисью и порошком, и пусть обо всём этом никто не узнает.       Женька Симонова всегда была одна, сколько она себя помнила. Но одиночество почти не тяготило её. Тощая девчонка в заношенных вещах с чужого плеча, вечно суетящаяся и злая — она так любила своё одиночество, что быстро разучилась бояться покинутых зданий и пустырей.       И что-то ей чудилось в этих развалинах каждый раз. Словно проблеск чего-то иного. Словно была в них другая жизнь, но жизнь эту она понять до конца не умела. Словно нужно было дальше искать: что искать, зачем…       А иногда, в помехах старого радиоприёмника, в обрывках слов случайных прохожих, в неизвестных песнях уличных музыкантов она слышала одни и те же слова — о том, что нужно идти, искать сокрытое, тайное — то, что поможет ей понять мир.       Она не знала, куда идти, с чего начать, но это отзывалось в сердце смутной тоской, ноющей, скрежещущей когтями по живому. Это продолжалось во снах, где она видела незнакомые места, в которых всё было иначе — вывернутые наизнанку законы физики, покорёженные, искажённые деревья и люди. Эти сны не пугали её — они были сказочными и яркими, помогали забыть, кто она, и какая дрянная ей досталась судьба.       Она говорила себе: однажды у меня будет дом. Вглядывалась в жёлтые точки окон чужих квартир. И думала: когда-нибудь…       Но уже знала: никогда. Не удастся ей жить той же жизнью. Слишком огромным было её сердце. Слишком много она чувствовала, понимала, чтобы вот так — запереть себя на всю жизнь в тесной квартире, с одним и тем же человеком, уже заранее опостылевшим.       У Рыжей не было дома, но были мужчины.       Сначала — Лёха Вольный, почти тридцатилетний «защитник белой расы». С ним она провстречалась почти два года, учась драться, трахаться и повторять тупые лозунги. Потом был Змей — криминальный авторитет на районе, научивший её, что человек человеку волк и как не быть лохом по жизни.       Были и другие — большинство из них она вспоминала с грустью.       Поначалу она не хотела спать с мужчинами, но быстро усвоила, за что и почему они готовы терпеть рядом с собой женщину. К тому же, каждое расставание из-за её несговорчивости было для неё таким болезненным, словно от неё отрывали кусок мяса, по живому, без наркоза.       И она стала отдавать им себя — чтобы откупиться и получить, наконец, кривое подобие любви, безвкусный суррогат счастья. На настоящую любовь она и не претендовала, всегда помня, кто она есть, и как к ней относятся люди.       Мужчины означали тепло, покой. Они значили, что, по крайней мере на короткое время у неё появлялся дом, где можно было спокойно спать, есть вдоволь и учиться. Учиться Женьке нравилось больше всего — она мечтала, как, закончив школу на все пятёрки, поступит на археологическое и большую часть года будет проводить в экспедициях, не видя этого грёбаного городка.       Но её мечтам не суждено было сбыться —в какой-то момент всё сложилось гораздо лучше.       Последними в её прежней жизни мужчинами стали Шмель и Хмурый. Двоюродные братья, нелегальные торговцы «кровью Зоны», посредники между сталкерами и обыкновенными скупщиками артефактов.       Женька считала, что они вовсе не были плохими людьми. Они были со своими причудами. А причуд человеческих она повидала много — одна другой интереснее.       Отличные были бы мужчины, если бы ни привычка трахать её вдвоём до боли, а иногда — душить и бить в процессе.       Рыжая помогала им, по возможности участвуя в их нехитрых делах. Разбираться в свойствах артефактов, выбирать среди них наиболее ценные. Принимать товар — всегда в разных местах, осторожно, чтобы никто не застал за этим занятием, за которое можно было попасть в тюрьму на долгие годы.       Встречая людей с «хабаром», Рыжая всегда спрашивала их — как оно, там? Какая она — эта Зона, это обросшее легендами место, странное, далёкое? Все говорили разное, и от их слов ей становилось только интереснее.       И, в тот день, когда Хмурый узнал, что за ними давно наблюдают и уже шьют дело, Рыжая совсем не расстроилась. Собрала всё, что у неё было с собой — деньги, свёрток вещей, парочку припрятанных мелких артефактов — от ранений, на чёрный день, и выскочила из подъезда.       Зона.       Увидев её, Рыжая поняла, почему они говорили разное. Слова были бессильны передать то, какой она была — изменчивой, огромной, таинственной. Опасной и страшной, но в то же время манящей.       Зона хорошо приняла троих вольных сталкеров. Они не погибли ни через месяц, ни через год. Искали артефакты, продавали их, покупали новое снаряжение — всё более качественное. Брались и за работу проводниками, когда исходили достаточно дорог.       В Зоне Рыжая больше не маялась, как беременная кошка в поиске своего угла. Здесь всё встало на свои места.       Небо было огромным, как её душа — и она смотрела в это небо, дышала здешним воздухом и чувствовала: свобода. Теперь — свобода, потому что она там, где ей следует быть.       И Хмурый, и Шмель со временем стали относиться к Рыжей на равных. Все трое быстро поняли, что здесь у них нет никого, кроме друг друга. Тем более, что унижать человека, который чаще других шёл вперёд и командовал проходом по аномалиям, было бы глупо — заманит в какую-нибудь невидимую ловушку, и поминай как звали.       Для Рыжей вся прежняя жизнь уже не то, чтобы забылась — будто покрылась коркой равнодушия, как заживающая рана. Память больше не болела.       И всё было хорошо.       Пока в однажды они не решили отправиться в Припять. ***       Человек, который предложил им забрать из Припяти некую информацию, запомнился смутно. Бесприметный, весь какой-то тихий и скользкий, он положил на стол внушительный задаток и пообещал заплатить вдвое больше по прибытию. Но важнее были не деньги.       Карты аномальных полей, по которым можно было пройти в Мёртвый Город, обладали огромной ценностью. В Припяти, по слухам, можно было найти такие артефакты, за которые учёные чуть ли не душу продадут. И эти карты им доверили — вот так просто, без всякой предварительной работы на заказчика.       Удача сопутствовала троим сталкерам с самого начала. Двигаясь к Припяти, они почти не растратили боезапас — только схватились с мелким стадом псевдоплотей по дороге.       А в Припяти было тихо. Противоестественно тихо, как быть не должно нигде. Преодолеть аномалии, попадающиеся на каждом шагу, не было сложно для троих «бывалых», одна из которых давно чуяла любые подозрительные изменения в поведении окружающих предметов.       Их словно бы пропускали, и это опьяняло. Но они поняли, с чем предстоит иметь дело, слишком поздно.       Когда на каждом шагу им начали попадаться зомбированные, а позже напала стая кровососов. Когда кончились почти все патроны, и меж домами замелькали тени — слишком быстрые, для того, чтобы в них успели попасть, слишком ловкие, будто знающие наперёд все движения противника.       Когда их окружили семеро — в одинаковой форме, одинаково двигающиеся, с одинаково пустыми, выцветшими глазами.       Только тогда Рыжая поняла, как же они трое облажались. ***       Их не убили сразу — только взяли в плен, так легко и непринуждённо, будто драка с тремя вооруженными ножами людьми, загнанными в угол, была для монолитовцев лёгкой разминкой.       Рыжую не били и не пытали. Только заперли на сутки в квартире одной из многоэтажек. Даже еду принесли — тушёнка из блестящей консервной банки без этикетки показалась ей безумно вкусной. Она многое переосмыслила за эти сутки. Решила, что, если ей сохранят жизнь, то пусть делают с ней, что хотят — она не будет в обиде. Лишь бы научили, как быть такой же быстрой и незаметной, как предугадывать действия врага и изматывать его преследованием.       И, когда в комнату зашли трое, Рыжая зачем-то им улыбнулась. Подумала: примут, наверное, в свой клан. Или всё наконец-то закончится — расстрел не казался ей таким уж страшным финалом.       Короткий удар выбил все мысли из головы, а затем в её бедро ткнулось что-то острое, тонкое, и она повалилась в руки одного из сектантов, становясь совсем беспомощной.       Ей запомнился вечер, закатное солнце над домами, отражающееся в окнах. Запомнились чужие руки — монолитовец нёс её бережно, как какое-то сокровище, а двое других охраняли их, отстреливаясь от мутантов. Запомнилось, как дорогу им уступил зомбированный, неловко хромая в сторону, и в его омертвелых глазах мелькнуло что-то вроде почтительного уважения.       И последним, что ей запомнилось, пока она ещё была человеком, стала короткая фраза сектанта, сказанная тихим, счастливым голосом:       — Скоро ты встретишься с Великим.       А потом она стала просто куском голого, кричащего от боли мяса, прибитого ржавыми гвоздями к алтарю, обмотанного колючей проволокой по рукам и ногам. И всё это, от начала и до конца, ей помнилось во всех подробностях.