Безымянные

      Пока монолитовец нёс её на руках, Рыжая совсем не боялась: страх сжался в комок где-то на периферии сознания. Сознание защищалось, и вместо паники она чувствовала только одно: не хотелось, чтобы что-то изменилось. Не хотелось, чтобы её отпустили из этих рук, где она ещё была в безопасности.       Она понимала: пока её не донесли до цели, всё будет в порядке. И ей хотелось остаться в этой неопределённости навсегда, чтобы ничего не произошло — ни страшного, ни хорошего. Просто — ничего.       Время от времени монолитовец смотрел в её лицо, и она успела разглядеть, что у него спокойный, тёплый взгляд.       Можно было бы даже принять его за обычного человека. Если бы не выцветшие глаза, когда-то, очевидно, бывшие карими, а теперь приобретшие цвет застиранной бежевой тряпки.       Она хотела прижаться к нему посильнее и попросить защиты, помилования, может, даже надежды на то, что она сможет уйти. Но она не могла говорить — тело было ватным и тяжёлым, бессильным.       Когда они оказались в подвале одной из пятиэтажек, монолитовец отнёс её в небольшую комнату и положил на пол. Её взгляд выцепил груду тряпья в углу, и присмотревшись, она поняла — это была одежда. В основном, женская, принадлежавшая явно не одному человеку.       Видимо, всех кто попадал сюда, раздевали, а потом… Почему-то они не возвращались. Рыжей не хотелось бы знать, почему. Но она уже мысленно подписала себе приговор. Всё было до тошноты очевидно. И всё же, она не хотела знать и думать — просто считала секунды, и где-то внутри себя, в самой глубине души зябко, тоскливо боялась.       Монолитовец раздевал её медленно. Он делал это такой аккуратностью, будто Рыжая была ребёнком, уставшим с прогулки, или его пьяной женой: ни одного резкого движения, ни единого лишнего, пошлого жеста. Рыжая попыталась спросить его, что с ней будут делать, но смогла только тихо замычать. Оставалось только смотреть — вколотый в неё яд не давал возможности напрячь ни единую мышцу.       Сектант вновь взял её на руки, пронёс через длинный коридор с множеством дверей — в огромный зал, где уже собрались они — людьми, мужчинами она не смогла бы назвать их даже если бы захотела. Слишком уродливым, неправильным было всё, что они с ней сделали.       Её окружили другие — пустоглазые, и держали, пока в её ладони вбивали гвозди и она рефлекторно дёргала своим слабым телом — беззащитным, нелепым, жалким. Рыжая ненавидела себя за эту беззащитность — мысли стали вязкими и медленными, и в тот момент не то, что придумать выход, а даже сказать хоть одно слово было бы невыносимо тяжело. Колючая проволока впилась в руки где-то рядом с гвоздями, и Рыжую посетила яркая, отчётливая мысль: что же они собираются делать, если привязывают меня так?       А второй мыслью было — неужели и правда умру? Зачем умру, для чего? Могла бы стать частью их группировки, могла бы служить их богу — терять-то в любом случае нечего. Для чего они меня убивают?       Способно ли человеческое сознание передать в точности всю боль, испытанную когда-то давно? Рыжая обычно легко забывала боль. Но информационное поле передало ей всё в точности, до самой незначительной детали.       Она помнила белые всполохи боли, помнила, как темнело в глазах вслед за болью, и как кровь отливала от лица. Помнила, как это ощущалось, когда металлический штырь пробивает запястье где-то рядом с костью.       Она даже могла разделить свою боль на отдельные детали. Саднила кожа, прорезанная насквозь. Ныли сосуды, перебитые и продырявленные. Болело живое мясо и нервные окончания дёргало пульсирующей, зубодробительной болью.       — Не для пыток, — подумала она, когда её ноги раздвинули в стороны, и начали приматывать проволокой к ножкам стола.       — Не для пыток, — вопило что-то в её сознании и громко, истерически смеялось.       — Они не убьют тебя просто так. Им недостаточно будет и твоей боли. Они хотят другого…       В её голове вдруг раздался голос — не голос даже, а импульс, полный такой силы, такой власти, что стоило ему только зазвучать, и Рыжая вновь дёрнулась, решив, что обращаются к ней. А значит, надо было вставать, идти — хоть на погибель свою, но выполнить то, чего он попросит.       Голос назвал имя.       — Старший брат Вит.       К ней зашагал один из сектантов, отделившись от толпы. Первый, с кем было страшнее всего, ведь именно в тот миг она осознала необратимость того, что с ней сотворят.       Он навис над ней, расстегнулся. Рывком вторгся в её тело, и начал двигаться — в одном темпе, не замедляясь и не ускоряясь, и взгляд у него был совершенно шалый — восхищённый, счастливый, но в то же время и мёртвый, будто счастье его было коркой новой краски на прогнившем, осыпающемся в труху строении: только тронь эту корку, и всё начнёт сыпаться и распадаться на части.       — Старший брат Лётчик.       Со вторым ей стало по-настоящему больно — будто по стёртой в кровь слизистой водили наждаком. И совершенно омерзительно: его взгляд был тоже устремлён куда-то вдаль, вглубь, во что-то ей недоступное, и Рыжая ощущала себя не то, чтобы жертвой — просто предметом, бессловесным и способным только на то, что с ним делают чужие руки. Если бы они хотя бы прикасались к ней руками… Но даже этого они не делали — просто рвали её тело изнутри, и уходили, не взглянув в глаза.       — Старший брат Хромой.       На третьем она перестала считать. Молча смотрела в их лица — пустые, серые, словно кто-то стёр с них все эмоции, оставив только отрешённую решительность.       Глаза закрыть она физически не могла — вколотая в бедро химия полностью лишила способности двигаться. И от этого всё её сознание концентрировалось на боли, всё становилось болью, и боль заполняла её целиком, не оставляя места для надежды.       Ей не хотелось даже плакать. Заевшей пластинкой крутилась в голове даже не мысль, а ощущение: — Оставьте, оставьте, оставьте меня в покое.       Когда-то давно, до того, как всё это случилось, Рыжая воображала себя героиней. Думала, что после того, что она в жизни видела, она теперь и под пытками не сломается. Но нелицеприятная правда теперь показалась ей во всей своей наготе — она только и могла, как в детстве обезумевшую от пьяной ярости мать, беззвучным шёпотом просить:       — Не надо, не надо, не надо.       Боль в пробитых запястьях прошивала до самых нервов, боль от порезов колючей проволокой уже почти не ощущалась, но Рыжей страшно было смотреть на свои руки — там очевидно расцветало, ширилось кровавое месиво — такое же, какое сейчас хлюпало у неё между ног.       И через бесконечно долгие минуты она услышала, как тот же властный голос произнёс:       — Старший брат Лютый.       Рыжая увидела над собой того монолитовца, который нёс её на руках. Его глаза так и не стали пустыми. Его взгляд был осмысленным, и кажется даже немного добрым — насколько могло показаться в такой ситуации. Рыжая зацепилась за этот взгляд, впилась в него глазами, с отчаянной надеждой, бессмысленной и безумной.       Лютый коротко кивнул Рыжей и положил рядом с её лицом короткий изогнутый клинок.       «Конец, — подумала она, — скоро всё кончится».       И, пересохшими, едва слушающимися губами выговорила:       — Смотри на меня. Почему вы на меня не смотрите?       Он выполнил её просьбу, и смотрел — даже, когда кончал, даже когда погрузил холодное лезвие в её внутренности, медленно вскрывая от паха до горла.       А она теперь кричала — визгливо, оглушительно, истерично — так, что ей самой уши закладывало. Единственным доступным действием оставался крик, и Рыжая срывала горло, зная, что этот крик последний в её жизни.       — Всё, — тихо сказала она, чувствуя, как кровь покидает её тело, как болит всё, что только может болеть. Но эта боль была уже как бы чужая — притуплённая, ощущаемая словно со стороны — это была боль тела, которое уже больше не принадлежало ей.       Лишь закончив её резать, Лютый отвернулся.       В бесконечно долгой агонии, на пределе последних сил, которые у неё ещё оставались, Рыжая слышала — где-то рядом, в самом сердце Зоны зарождался выброс.       Грохот выброса нарастал резко, разрушительными волнами. От него шумело в ушах и хотелось сбежать — в самый тёмный угол, в самый укромный подвал, туда, где не достанет эта страшная, неведомая сила. Доски под спиной Рыжей заходили ходуном, с потолка ссыпалась штукатурка пополам с бетонной крошкой.       Стены мелко вибрировали, казалось, сам воздух гудел от невидимого напряжения.       Монолитовцы, полукругом стоящие вокруг алтаря, падали на колени и хватались за головы, стонали и молились своему богу, будто бы выброс причинял им невыносимую боль.       А Рыжая, чьё сознание в последнюю минуту жизни вдруг стало кристально ясным, вспомнила: говорят, после выброса Зона перерождается, создавая новые формы жизни. Говорят, что не все зомбированные выбросом были живыми — некоторых он поднял из мёртвых. Говорят, что Зона — суть источник новой жизни, а значит, ещё можно надеяться — пусть даже это будет глупостью.       И Рыжая обратилась к ней.       — Домой. Отпусти меня домой. Я хочу просто встать и уйти. Отпусти меня, пожалуйста… Дай мне сил — столько, сколько понадобится для того, чтобы жить. Делай со мной что хочешь…       Её голос слабел, надламывался, слова выговаривались с трудом, но она продолжала: — Преврати в излома или контролёра, изуродуй, измени, но дай мне… Дай ещё хоть немного прожить. Ещё хотя бы день…       И Зона откликнулась. Рыжая интуитивно поняла, что её услышали. Будто в глубине разума звонко щёлкнул какой-то механический переключатель, и этот щелчок разом оборвал её отчаянные, горестные, кричащие мысли. Она поняла, что выживет.       А выброс всё рокотал, бился в стены Саркофага, и Рыжей казалось, что его пламя — невидимое, горячее, ревущее, проникает сквозь стены и касается её ран — не больно, наоборот: тепло. Раны уже совсем не болели, только зудели жутко, и словно шевелились, срастаясь. Они определённо срастались — мясо к мясу, кожа к коже, и несколько мгновений спустя Рыжая осознала: пора. Теперь — можно. Покинуть это страшное место и больше никогда не возвращаться.       Стоило ей осознать это, как и колючая проволока, сдерживающая её, и стальные штыри гвоздей в ладонях осыпались ржавой трухой. И она поднялась.       Выброс угас так же резко, как и начался. Монолитовцы, растерянные, потрясённые, вставали с колен и смотрели на Рыжую своими выцветшими глазами. Она двинулась к ним, чтобы пройти. Путь ей преградил седой, от которого веяло незримой властью. Рыжая подумала: лидер, обладатель того властного голоса. Сразу ясно, что лидер, даже если в глаза не смотреть.       Он выставил вперёд руку и произнёс:       — Ты можешь остаться с нами.       — Поздно, — Рыжая покачала головой. — Раньше надо было, — и ощутила, как в её голосе, охрипшем, усталом, прорезается чуждая ей, новая сила.        — Отдайте моё оружие и одежду. Отпустите моих мужчин. Мы уходим.       Сектант ответил:       — Иди. Ты ещё вернёшься.       — Только если вас, блядей, зарезать, — огрызнулась Рыжая, и с удивлением осознала, что больше не боится никого из присутствующих. У них больше не было власти над её жизнью.       И она засмеялась своим словам — нервно, напряжённо, без улыбки. И не могла перестать смеяться, пока её вели по коридорам, пока она натягивала одежду на своё тело, измазанное в крови и сперме, пока Хмурого и Шмеля отпускали, возвращая ей…       Что-то тёмное словно бы получило над ней власть и ворочалось в её душе, перемалывая воспоминания в кровавые ошмётки. Ей овладело странное, неназываемое чувство, от которого вся пережитая боль казалась ей смешной и пошлой, а её собственное воскрешение — просто нелепой издевательской шуткой потерявшего разум бога. ***       Возвращались они по темноте. Тем же путем, что и пришли. По дороге молчали: нечего было друг другу сказать. Все, как могли, справлялись с пережитым потрясением: Шмель то и дело нервно посмеивался сам себе, Хмурый прикладывался к фляге. А Рыжая, впадая в какой-то медитативный транс, тащилась меж аномалий.       Время от времени она слышала за спиной шёпот. Различались слова: шлюха, продалась, в ловушку заведёт.       Совершенно ошалевшая от горя, она никак не реагировала на эти фразы. Думала об одном: скорее домой. Дома у неё нет, но на деньги из её личного схрона можно купить квартиру. Если уйти из Зоны, можно найти нормального мужчину и работу. Можно, в конце концов, попробовать вылечить мать — чем чёрт не шутит?       И, в любом случае, забыть всё это. Страшное, грязное — всё забыть.       У Янтаря они не остановились на привал: пошли по широкой дуге мимо Собачей деревни. Посеревшие от времени дома виднелись в свете луны, и со стороны домов доносилось рычание и гулкий лай. Но Рыжая не опасалась. Она слишком устала, чтобы чувствовать страх. И, когда они почти прошли, она оступилась.       Она успела почувствовать, как её тянет внутрь гравитационной ловушки. Медленно, но упорно. Ослабшие ноги отказывались слушаться.       — Шмель! — крикнула она, — Хмурый! Вытащите меня! Здесь гравиконцентрат!       Обернулась и увидела — Шмель потянулся было к ней, шагнул вперёд, но Хмурый осадил его:       — Толкни её. Убей эту шлюху.       Шмель толкнул, только не рассчитал — Рыжая схватила его за руку, инстинктивно пытаясь выбраться. Его самого уже давило, тянуло к сердцевине широкой аномалии, и Хмурый, попытавшийся остановить его, бездумно шагнувший вперёд, тоже попался — ему не удалось отшагнуть назад.       — Сволочи вы, — сказала Рыжая, и уже добровольно, без сопротивления, двинулась к центру широкой аномалии, не позволяя гравитационному полю сбить её с ног.       Она успела пройти ещё несколько шагов.       Прежде чем её подбросило в воздух, прежде, чем она оглохла от треска собственных костей и страшного крика, она успела подумать:       — Забыть. Нужно всё забыть. Пусть я никогда не вспомню, кем я была.       И та сила, которую она, сама об этом не зная, принесла с собой из Припяти, обернулась против неё.       В последнюю свою секунду Рыжая физически ощутила, как горят нейронные связи в её мозгу. Как весь прожитый опыт, вся боль, весь ужас выцветает в её сознании, теряет форму и логическую связность и становится одним большим пятном зудящей пустоты.       А дальше был обрыв — словно не было больше Рыжей, и всё, что было после, принадлежало уже другому человеку. ***       Её снова куда-то несли. Чьи-то тёплые руки держали её, гладили по голове, успокаивая. Она ничего не видела и совершенно потеряла ориентацию в пространстве. Пси-волны, очевидно, повредили ей мозги, и она путала воображаемое и реальное, тщетно пытаясь собраться и начать хоть что-то с этим делать.       Сквозь свои рваные стоны она слышала гул и шёпот, шлёпанье шагов по грязи, тяжёлый, застарелый запах крови и мяса.       А затем она услышала знакомый голос: — Спи. Ты в безопасности.       И ей пригрезилось, что её помиловали. Что тот монолитовец на самом деле не отнёс её на алтарь — только оставил где-то, в тепле и покое. И она подумала — когда она очнётся, всё будет хорошо. Всё это было просто страшным сном. Она очнётся, и…