Безымянные

      Они разожгли огонь у южного края села, почти вплотную к аномалиям: вблизи гравиконцентратов и воронок на голову почти не капал мелкий моросящий дождь, но костёр горел при этом удивительно стабильно. Перед этим набросали на землю ветвей сухой яблони, стоящей в одном из дворов.       Пока Семецкий рубил дерево, Рыжая стояла рядом и водила дулом автомата по окрестностям — на всякий случай. Семецкий над этим только посмеялся — сказал: если надо будет, он всё равно умрёт. Вот упадёт метеорит на голову, и пиши пропало. Но мешать Рыжей не стал — видимо, не так уж был и против какой-никакой охраны.       В воздухе пахло сырой землёй, дымом и чем-то неуловимым, неразрывно связанным с весной.       А Рыжей было как никогда спокойно. Может, от алкоголя и близости огня, может от того, что внутри неё словно разгоралось маленькое солнце, и грело, светило, не зная усталости. Пока они пили и поедали покойного псевдокабанёнка, Семецкий рассказывал ей байки из своего сталкерского прошлого. Прошлое у него оказалось на редкость пёстрым: до того, как стать Вечным Сталкером, он умудрился сменить три группировки и податься в одиночки.       Он говорил, и Рыжая старалась не смотреть на него в упор. В её груди всё словно скручивалось в тугой узел, когда она смотрела в его глаза — необыкновенные, ставшие под хмурым небом уже немного другого цвета — ближе к иссиня-серому. Она думала: это слишком. Она видит его второй раз в жизни. Но всё же верила себе, знала — так и должно быть. Значит, так нужно.       Опьянев, она стала больше болтать и шутить, и Вечному, кажется, нравились её шутки.       Они ещё раз сходили к яблоне за ветками. Шагая по дороге, размытой дождём, Рыжая оступилась, чуть было не свалившись в грязь — сказывалось опьянение и усталость. Семецкий успел её поймать и на пару мгновений задержался после того, как поднял её на ноги — просто обнимая, уже без всякого повода.       А потом, наверное, всего час-другой спустя, он как-то неожиданно оказался к ней совсем близко.       Рыжая говорила, кажется, о сумасшедшем контролёре, что разбудил её сутки назад и предложил поучаствовать в войне.       — Бред, ответил на её слова Семецкий и провёл костяшками пальцев по её щеке. — Всё будет хорошо, Рыжик. Не слушай ерунды, и ни в какие войны не вступай.       И поцеловал. Так трепетно и осторожно — как в прошлый раз, как и впервые. Вкус водки смешался с его вкусом, солоноватым, терпким.       Рыжая закрыла глаза и словно исчезла, теряя всё, что связывало её с реальностью — вечно грубой, жестокой, опасной реальностью.       Семецкий поднялся, протянул ей руку, и она сразу поняла. Она не отпустила его руки, пока они шли мимо тихих, давно обезлюдеших домов и садов, пребывающих в запустении.       Он привёл её в дом, где нашлась крепкая и на удивление чистая кровать. Раздевая Рыжую, он не переставал её целовать и как бы невзначай касался обнажённой кожи — ненавязчиво, легко. А потом она оказалась под ним — обнажённая, влюблённая, вся — его, и…       Ей захотелось заплакать от ужаса.       Такое случалось и раньше. Она слишком привыкла к тому, что с ней обращаются как попало, и, сама того не желая, ожидала этого от Семецкого. Ждала, что будет больно или, как минимум, мерзко, пошло — так, как это было с последними в её жизни мужчинами.       — Что такое, маленькая? — спросил Вечный. — Ты не хочешь?       Видимо, он всё понял — по её глазам ли, по остановившемуся дыханию, может, по напряжённым плечам.       — Давай, — Рыжая отвернулась, стыдясь своего непонятного состояния и того, что оно было так легко раскрыто. Лучше бы не спрашивал — от этого ей хотелось ещё сильнее… Может, прижаться к нему, уткнуться лицом в мощную грудь, и попросить никогда не делать с ней этого — просто быть рядом.       Или наоборот — спрятать глаза, сделать вид, что ей нравится, и чтобы всё случилось максимально грубо и жёстко. А главное — чтобы это побыстрее закончилось.       Но Семецкий не торопился продолжать.       Он легко поцеловал её в нос, шепнул:       — Не бойся меня. Я аккуратно… Я постараюсь, чтобы тебе понравилось.       И от этих слов что-то словно затрепыхалось в ней, ожило, поворачивая время вспять, заставляя верить в чудо. Неужели так можно? Неужели так могут, с ней. С проклятой шлюхой, с убийцей…       И почему ему не всё равно?       — Я тебя не боюсь, — ответила она, поднимая на него взгляд. И это получилось почти искренне.       Он вошёл в неё медленно, замер, позволяя привыкнуть. И так хорошо было, сладко, нежно и хорошо, что она подалась навстречу без страха, что это будет ощущаться болезненно.       Он двигался в ней постепенно наращивая темп — так, как было нужно, так, словно знал, чего ей хотелось.       Его движения становились всё более резкими, размашистыми, и Рыжей казалось, будто из неё высекают искры, отдающиеся дрожью по всему телу. В какой-то момент он накрыл её руки своими, прижал, словно держа, и Рыжая застонала от счастья — настолько этот жест показался ей уместным.       Ей нравилась мысль, что теперь она не может это прекратить. Просто не имеет права прервать его, пока всё не кончится. И, балансируя на тонкой грани между болью и удовольствием, она сдерживалась, не давая себе закончить слишком быстро, пока не станет совсем-совсем невыносимо, пока её не пронзит чрезмерно сладкой судорогой, пока она совсем не потеряет себя.       И, всё-таки, всё для неё случилось слишком быстро. Без всякой необходимости заставлять себя и настраиваться.       В ней словно натянулась и лопнула вибрирующая, гудящая струна, и она вцепилась в его спину, пережидая, когда отпустит это горячее, электрическое чувство, от которого всё становилось слишком ярким, слишком ощутимым.       После они долго лежали, обнявшись, и молчали. Рыжая смотрела на него уже прямо, смело, и удивлялась тому, как заполошно билось сердце от одного только взгляда на него. Такого раньше с ней не случалось, и, кажется, больше уже не случится.       Она не верила, что это продлится долго и старалась всё запомнить — мутные лучи солнца из окна, тёплые руки на её плечах и талии, его усталую улыбку.       — А ты пугливая, — произнёс Вечный совсем тихо, словно боясь нарушить тишину. — Рэд рассказал мне, что они с тобой сделали. Неудивительно, после такого…       — Спасибо, что защитил меня в Припяти — перевела она тему. — Если бы ты не стрелял в них, они бы успели меня догнать.       Она провела пальцами по его шее, коснулась едва заметного шрама на подбородке, чуть поцарапалась о щетину.       — Я хотел, чтобы ты жила. Я не знал, тогда, что ты тоже… Как Рэд. Не совсем уже живая.       — Я тоже не знала. И я бы не смогла спастись сама.       — Но теперь всё хорошо. Они тебя не достанут.       Он разомкнул объятия, отвернулся, закурил. Протянул Рыжей сигарету — отказываться она не стала.       И спросил:       — Диман тебя не обижает?       Рыжая покачала головой — слишком резко, поспешно.       — Нет, он хороший мужик. Помог мне вернуть память. Дал ответы на вопросы. Пока ещё не на все, но я ещё спрошу.       А про себя подумала:       «Ну что ты сделаешь? Не хватало ещё, чтобы он и тебя обидел. Чудо ты… Не моё. Даже куришь, и то красиво. Никогда не думала, что такой человек на меня посмотрит, и не как на пустое место, а вот так…»       — Юр, скажи, — решила она перевести разговор в другое русло, — ты тоже чувствуешь это? Как будто мы давно знакомы, и то, что мы сейчас делаем — это как бы продолжение? Я думала, когда верну память, всё станет понятнее.       — Это нормально, Рыжик. Я помню, ты сразу почему-то посчитала меня своим. Я тоже что-то подобное ощутил, на уровне интуиции. Но будь осторожна. Зона будет форматировать тебе мозги. Снами, предчувствиями… Ты, главное, помни: у тебя есть воля. Если не знаешь, как поступить, опирайся только на себя. Иначе она поглотит тебя.       — А ты пришёл сюда по своей воле?       Вопрос получился резким. Но Рыжая не боялась ответа — наоборот, если бы Семецкий ответил ей, что он переспал с ней только потому, что его заставили, это многое бы прояснило.       — Я с тобой по своей воле. Поверь, я умею отличать.       — Ясно.       С минуту она дремала с открытыми глазами, просто радуясь этому знанию, этой новой для неё мысли: взаимно. Всё взаимно.       А затем произнесла:       — Тебе сегодня умирать.       — Тебя это печалит?       Семецкий взглянул на неё с лёгкой улыбкой, в его голосе прозвучала ирония. Рыжая удивилась этой улыбке. Неужели ему совсем не страшно? Спросила:       — А можно как-то… Без этого? Может, я куда-нибудь вляпаюсь? В аномалии здешние, например. Может, тебя тогда сегодня не будут трогать? Ты ведь, вроде как, уменьшаешь вероятность сталкерских смертей. А если сделать так, чтобы смертей было больше, чем нужно? Тогда тебе не надо будет умирать?       Семецкий покачал головой. Произнёс с тоской в голосе:       — Сумасшедшая… Моя хорошая.       И добавил неожиданно жёстко, чеканя слова:       — Ты ничего не сможешь поделать.       — Это мы ещё посмотрим, — она легонько прикусила его за ухо. — Расскажи, как так вышло? Это правда, что Монолит посмеялся над тобой? Ну, что твоё бессмертие — это просто издевательство такое?       — Нет, — Семецкий отвернулся, взглянул в окно. Продолжил:       — Вообще-то, эта тварь способна на честные сделки. Я просто не догадался предложить ему что-то взамен. И он взял сам.       Рыжая задумалась. В его словах не было логики — он явно что-то недоговаривал. И она решила расспросить подробнее:       — Юр, разве у остальных было, что предложить?       Семецкий ответил неохотно, кривясь:       — Ну, Шухов говорил, что предложил. Себя. Он рассказывал, что восемь дней агонизировал, оставался на грани жизни и смерти по собственной воле. А Монолит его жрал. Точнее, его страдания жрал. Я плохо понимаю в этом… В общем, тогда он и отмучился, и его отпустили. А я вот…       — А Доктор? — удивилась Рыжая.       — Он не был против служить чему угодно и кому угодно. То есть, он даже не просил — предлагал. Разве можно отказать такому человеку? В итоге, Монолит его даже не убил — его Зона к рукам прибрала. Как и Журналиста, с его способностью всё запоминать и прочими умениями. Ты же в курсе, что он — один из создателей сети ПДА?       — Теперь — в курсе. А я что… — Рыжая замялась, подбирая слова. — А я зачем? Я почему до сих пор землю топчу? Чем мне придётся заплатить?       — Не знаю, щеночек. Шухов говорил, тебя и не Монолит поднял вовсе. А Зона, вроде как, подобрее будет.       — Щеночек? — Рыжая рассмеялась, — меня так ещё никто не называл.       — Есть возражения? — весело, в тон ответил Семецкий.       — Придержу их при себе, — сказала Рыжая и полезла к нему с поцелуями.       Они пролежали в постели весь день, изредка прерываясь на алкоголь, еду и ласку.       Говорили обо всём подряд — о новостях из-за Кордона, о новых людях, объявившихся в Зоне, по очереди рассказывали друг другу о самых опасных своих походах за артефактами.       К вечеру пошли искать работающий колодец, и нашли — в одном из дворов, среди колючих зарослей вишни. Облились водой из мятого ведра, висящего на проржавевшей цепи, замёрзли жутко — Рыжая ещё с полчаса стучала зубами, кутаясь в свой плащ, пока они снова не разожгли огонь, обломав особо мешающие проходу вишнёвые ветки.       Сидя у огня, Семецкий любовался на темнеющее небо — Рыжая только сейчас заметила, какое оно бескрайнее, громадное — будто раньше умела смотреть только себе под ноги, да по сторонам в поисках опасности. А может, так оно и было — ей прежде не удавалось слишком много созерцать. Но и теперь, уже будучи бессмертной, она, кажется, лишь рядом с ним заметила, насколько красив мир вокруг.       За забором заброшенного огорода, в фиолетовых сумерках замаячил сгорбленный высокий силуэт.       — Контролер, — отметила она. — Чего ему надо?       Мутант, подойдя к ограде, которая едва доставала ему до груди, понурил свою круглую голову, опустил белёсые глаза — грустно, виновато. И сказал:       — Прости, Вечный.       — Пшел нахер отсюда, гнили кусок! Убью! — Зашипела Рыжая, вскакивая на ноги.       — Я не в обиде, — Семецкий повернулся к мутанту, кивнул. — Давай уж, не тяни.       И контролёр выбросил руку вперед — в его кулаке сверкнуло, отражая отблески огня, что-то блестящее, металлическое. Он с неожиданной ловкостью метнул предмет и бросился бежать — скачками, петляя из стороны в сторону — должно быть, боялся, что вслед будут стрелять.       Рыжая повернулась к Вечному — он лежал на траве, закатив глаза, и из его виска торчал старый кухонный нож с обломанной ручкой. Правая рука его бессильно дёргалась, словно пытаясь что-то нащупать. А вокруг головы, почти незаметное на мокрой земле, расползалось кровавое пятно. Он был ещё жив. Вряд ли он что-то осознавал, но он определённо был жив и не был способен прекратить свои мучения.       Ей не хотелось догонять мутанта. Она рухнула на колени, нашла его руку, сжала. Сказала: — И меня прости, Юр.       В одно движение выдернула из кармана пистолет и, почти не целясь, выстрелила ему в голову. ***       Рэд проснулся часа два спустя после того, как отпустил девчонку. Этого времени ему было вполне достаточно. Порой он думал, что можно было бы попробовать совсем не спать, но ни разу так и не решился — казалось, будто сон — одна из немногих вещей, которые позволяют ему всё ещё оставаться человеком.       В этот раз ему даже снилось нечто трудновспоминаемое, неуловимое: кажется, осенние улицы города, когда-то бывшего родным, пустой дом, спокойный, обыденный день.       Он поднялся с постели, вышел на крыльцо и уставился вперёд, на Зону. На редкие капли моросящего дождя, на свинцовое небо и пустую деревню — давно уже его личную деревню, где не бывало никого, кроме его гостей. Так и стоял минуты три, ожидая, когда последние осколки снов из прошлой жизни растают в его сознании, оставив — дай боже — лишь горькое послевкусие.       Он не любил вспоминать дни, когда ещё был жив. Была в них какая-то неправильность, бесцельность, ленивая и праздная тоска. Теперь же, когда он должен был сделать столько всего — и себе, и Зоне должен был столько всего, для него не осталось права на скуку и ненужную рефлексию.       Первым делом он отправился на Кордон, к деревне новичков. Там, совсем рядом с людским жильём, метрах в ста от последнего дома, в глубоком овраге он нашёл гнездящуюся в брошенном кем-то тряпье беременную дуру-псевдоплоть.       — А ну пошла отсюда, пока не пристрелили, — ругался он на животину, погоняя её вырванным тут же из земли репейником. Тряпьё предусмотрительно захватил с собой, чтобы зверюге мёрзнуть не пришлось почём зря. — У тебя приплод намечается, а ты к сталкерам полезла, тварюшка несчастная!       Псевдоплоть пугливо похрюкивала, не понимая, чем так провинилась перед вожаком, и шла, куда просили — к заросшему аномалиями перелеску, который местные жители предпочитали обходить стороной.       Устроившись в заброшенной бюрерами норе, на заботливо предоставленной Шуховым подстилке, она вдруг разговорилась.       — Кровь камня он нашёл, — обратилась она к Рэду, подражая чужому голосу. — А где тут хабар сбыть можно? — высказалась уже с другой интонацией, тембром повыше. А потом, сжимаясь в комок, вся подобралась и произнесла:       — То.       — Что? — в шутку спросил её Рэд, уже подспудно понимая, от чего она так мучается.       — Э! — сказала она, силясь выдать что-нибудь умное, и обрадовано, громко, неожиданно осмысленно рявкнула:       — Беда!       — Знаю, знаю. Вы меня все предупредить пытаетесь. — Он посмотрел на мутанта настороженно и на всякий случай спросил: — Что за беда-то?       — Нееее, — сказала плоть, продолжая подражать людям. — Это вам не это!       И вновь, собираясь с немногочисленными своими мыслями, собственным скрипяще-унылым голосом произнесла:       — Не так. Другое будет.       И, радуясь своему успеху на лингвистическом поприще, выдала:       — То-то же!       — Умница, — похвалил её Рэд, смеясь, — Вот видишь, не такие уж вы и глупые. И добавил, переходя на бессловесные мыслеобразы:       — К людям близко не ходи. Они тебя сегодня кормят, а завтра тобой покормятся. Поняла?       — Где же ты раньше был? — спросила свинья голосом местного торговца. И затихла, поворачиваясь спиной — отправилась изучать новое жилище.       После он побрёл к наёмникам — предупредить. Лидер группировки решился отправить целый отряд в Припять — провести замеры по заданию от учёных. Рэд, рассчитав вероятности, побродив во тьме, понял — погибнут все пятеро, как бы ни старались этого избежать. После их гибели в Зону придут другие, и они со временем займут главенствующие позиции. Эти новые люди пошатнут равновесие между группировкамм, принесут в Зону очередную войну. Такого он допустить не мог, и потому просто вскрыл мозги действующему главарю, убедив того, что Припять сейчас слишком опасна для того, чтобы отправлять туда кого-либо.       Весь день он следил за делами людей, наблюдал за мутантами.       И везде ему было неспокойно.       Он видел в каждом проявлении Зоны — грядут перемены. Стремительно умнеющие псевдоплоти, мутанты, мающиеся, напуганные, лезущие к нему и к людям, словно не знающие, у кого искать защиты или хотя бы понимания ситуации; часто гибнущие сталкеры; недавние изменения в материи аномалий и артефактов — люди пока их не замечали, но Рэд видел: менялась сама их суть. Всё это имело между собой некую взаимосвязь, понять которую Шухов не мог.       Повсюду он видел зачатки грядущих изменений. Зерна, из которых прорастет то, что изменит здешние порядки. Но что это будет?       Как ни старался он докричаться до Зоны с этим вопросом, в ответ получал лишь молчание. И уже подозревал, с чем это молчание связано: наверняка в переплёте грядущих событий, в сложной паутине логических связей и провоцирующих факторов ему была отпущена роль исполнителя, который не имел права видеть цельную картину.       Почти сутки спустя, ближе к утру, он вернулся в своё жилище весь изрешечённый пулями, часть из которых застряла в его теле после перестрелки на Кордоне — военсталы в очередной раз пытались устроить облаву на новичков. Упал на постель, стараясь не обращать внимания на пронзительную, острую боль — беспокоить Доктора в такие часы и по такому ничтожному поводу ему не хотелось. И погрузился в тяжёлый, чёрный сон без видений.       Разбудил его скрип двери. Кто-то зашёл в дом и остановился на пороге спальни, приглядываясь. Он открыл глаза: Рыжая испуганно отшагнула назад.       — Привет, — он сел на постели, резко вдохнул — боль от застрявших в теле пуль прошила спину до самого позвоночника. Зажмурился, справляясь с собой.       — Здравствуй. Вечный ушёл продать артефакты. А ты обещал ответы на вопросы. Поэтому я здесь.       — Задавай, — он осторожно поднялся, стараясь не дёргаться, дышать глубоко, и всё равно не сдержался — заскрипел зубами.       — Что с тобой? — Рыжая смотрела на него встревожено. — Тебе плохо?       — Не то, чтобы плохо, — Рэд улыбнулся ей, но вышел наверняка кривой оскал. — Есть у меня одна неудобная особенность. В моём теле застревает что попало: пули, например… Мясо слишком жёсткое. Видимо, потому что неживое. Ещё и раны срастаются за пару минут — не успеваю сам вытянуть.       — Понятно, — она склонила голову набок, пригляделась к нему, будто оценивая.       — Помочь?       — Не упадёшь в обморок от вида человеческого мяса?       — Не упаду. Раздевайся.       Она ухмыльнулась, и на её щеках выступил стыдливый румянец.       — С удовольствием, — подыграл ей Рэд. Снял плащ и давно уже поистрепавшуюся футболку, которая теперь напоминала решето. Сел на стул боком, сложил руки на стол и уткнулся в них лбом, предоставляя свою спину в чужое распоряжение.       — Где? — спросила Рыжая.       — Одна под левой лопаткой. Застряла между рёбрами.       — Вижу.       Обнажённой кожи коснулось лезвие ножа, сначала едва ощутимо, будто спрашивая разрешение. А затем — резко врезалось внутрь, и он не выдержал — напрягся, выпрямляясь.       — Ты что, всё чувствуешь? — Рыжая отпрянула. — Может, тебе обезболивающего уколоть?       — А смысл? — задал он риторический вопрос. — Во мне нет крови, оно не поможет. Я всё равно не чувствую боли так, как её чувствуют живые люди. Режь, не стесняйся. Больше мешать не буду.       — Мне Семецкий оставил водки на случай, если скучно будет. Может, выпьешь?       — Давай сюда, — он улыбнулся, оборачиваясь — девчонка уже шарила в рюкзаке.       Жгучую жидкость он выпил залпом, выдохнул, замер на мгновение, ожидая, когда мерзкое послевкусие от спирта чуть притупится. Рыжая стояла рядом — смущённая, потерянная.       — Только не говори, что ты мне сочувствуешь, — сказал он. — Тебя-то я резал наживую, без всяких примочек. Почему, Рыжая?       — Почему я предлагаю тебе обезболивающее? — она опустила глаза, задумалась. — Потому что я до сих пор помню вкус венозной крови на языке. Помню, как болело пробитое лёгкое, как мне хотелось дышать — и не получалось. Скажи, вот на кой чёрт я это помню?       — Такие вещи тяжело забыть. Поначалу. Потом целые куски выпадают из памяти, и всё становиться терпимо. — Он вновь повернулся спиной. — Вскрывай. Я жду.       Рыжая послушалась. И уже быстрее, без всякой примерки, вонзила в него нож.       Ковыряясь в ране, нервно, долго, она спросила:       — А Юра привык?       — Может, и привык. Хотя, не думаю, что к такому можно привыкнуть — слишком часто ему приходится умирать.       Рыжая поддёрнула пулю пальцами, провернула в ране, резко вытащила. Бросила на стол — покореженную, сплюснутую, мелкую.       — Так быстро? — похвалил её Рэд. — Да у тебя талант.       А Рыжая почему-то опустила руки, остановилась ненадолго. И выдала то, чего Рэд не хотел бы от неё слышать никогда:       — Как ему помочь?       — В следующий раз будь осторожнее, — ответил он тихо, стараясь, чтобы это не звучало, как угроза. — Ты не тому человеку задаёшь этот вопрос. Я за такие идеи могу стереть тебя с лица земли. Так быстро, что ты даже не успеешь ничего понять. Следующая пуля — в пояснице, слева, рядом с позвоночником.       Рыжая замолчала, копаясь в его теле. Он слушал отголоски эмоций — её отчаяние и упрямство, желание победить. И по какой-то непонятной ему самому причине: может, потому, что давно хотел рассказать об этом, признался:       — А, к черту… Я пытался. Не смог. И заплатил за это… Так, что чуть не сошёл с ума. После этого я и начал чувствовать боль. Всё начал чувствовать.       Он говорил и радовался тому, что его слышат. Рыжая хотя бы умела слушать, пусть и собеседник из неё был никакой — до сих пор она лишь задавала короткие вопросы.       — Тебя так Зона покарала? Логично. Я думала, оружие не должно чувствовать боль.       — Это не было местью. Наоборот. Это — часть прощения.       — За то, что ты пытался его спасти?       — За то, что я пытался его убить.       Нож замер в его теле на секунду, а затем прорезал внутри короткую, рваную дугу — должно быть, Рыжая нашла пулю.       — Я расскажу тебе, что тогда случилось, — продолжил он. — Послушай и запомни всё. Если бы я не был Чёрным Сталкером, меня бы убили другие. Но сильнее меня лишь Зона — и потому она меня забрала. Я будто упал сквозь пространство и оказался в чёрной пустоте — ничего не мог видеть и слышать, не чувствовал даже своего тела… А потом она лишила меня возможности двигаться и начала разбирать на части. И пришла боль. Знаешь, как вязаный свитер распускают по ниточкам? Примерно то же самое было со мной. Она отдирала от меня тонкие куски плоти, один за одним, без перерыва. И нечто подобное происходило с моим сознанием. Я терял себя: все воспоминания, чувства, мысли. Когда от меня остался, наверно, один лишь вопящий от боли мозг, осознающий свою участь, я попрощался с ней. Поблагодарил за всё. За то, что дала вторую жизнь и новую цель. За то, что берегла меня всё это время. Попросил прощения за всё, что сделал не так. Почти уверен — Она создала нас такими, что убивать Легенд могу только я. И поэтому Она меня пожалела… Насколько была способна.       — А Вечного ей пожалеть, видимо, не судьба, — буркнула Рыжая себе под нос. И ковырнула ножом особенно резко. У Шухова потемнело в глазах. Но он договорил:       — Она меня заново собрала. Как конструктор. Всё на место приладила и сделала настолько похожим на человека, насколько смогла. И чувства вернула — боль, удовольствие. А тебя… Не факт, что соберёт. Помни об этом, хорошо?       — Хорошо, — согласилась Рыжая, вынимая на свет железный цветок — разрывной пулемётный патрон. — Спасибо, что предупредил. Жалко, ты раньше этого не сделал…       — О чём это ты, — Рэд обернулся к ней. — О чём я должен был тебя предупредить?       — О том, что ты есть. О том, что мне будет плохо, если я буду совершать неправильные поступки. О том, что… А знаешь, я ведь почти тебе поверила. Что ты не тронешь меня. Что ты не хочешь меня убивать даже на время, понарошку. Я подумала — если мы просто поговорим, я тебя послушаю. Зря я так думала…       Он взглянул в её глаза — во взгляде, устремлённом сквозь него, застыла ядовитая, концентрированная тоска.       — Наверное, зря, — ответил Рэд. — Я хотел тебя остановить и выбрал самый простой способ.       — Знаешь, на что похожа моя жизнь?       Рыжая опустила глаза, сжала кулаки. Продолжила:       — Мне кажется, что я всё время пытаюсь посмотреть на небо, и каждый раз меня тычут мордой в пол. Как будто я всё пытаюсь поднять голову, что-то понять, что-то хорошее в этом мире разглядеть, и тут же меня опять — лицом об асфальт и вперёд. Всегда только так, и никак иначе. И ты меня тоже — лицом об асфальт. Как мать в детстве за тройки. Как те монолитовцы в Припяти — за то, что я оказалась слабее. Видимо, я этого заслуживаю…       — Нет, — перебил её Рэд. Подумал: теперь, когда её характер надломился, можно и говорить с ней начистоту. Теперь даже можно её жалеть. Дело в любом случае сделано.       Он произнёс:       — Прости меня. Я не сразу узнал, что ты существуешь. Пояснил:       — Я не слышал твоих мыслей после того, как ты умерла. Всех в Зоне слышал, а тебя — нет. И не смог тебя предостеречь. А потом… То, что я с тобой сделал, было всё равно моим выбором. Я мог бы тебя помиловать. Но я не знал, услышишь ли ты меня или продолжишь делать вещи, которые приведут к тому, что однажды я тебя уничтожу. Поэтому я просто тебя сломал. И жалею об этом. Это был неправильный выбор. Простишь меня, Женя?       — Женя умерла, Дима, — ответила Рыжая. И ни печали не было в её голосе, ни сожаления.       — Дима тоже умер. Он лежит в Саркофаге под бетонной плитой.       — Но мы оба до сих пор здесь, — констатировала она очевидный факт. — Значит, мы, можно сказать, в одной лодке. И уж точно не враги.       — Не враги, подтвердил он. — Так ты вытащишь из меня пули, или я пойду к Доктору?       — Поворачивайся. Показывай, где искать следующую. Быстрее начнём — быстрее закончим.       Пока она резала его — уже молча, быстрее и легче, он кусал свои руки, пытаясь не стонать от боли и думал о том, что Зона сделала с ним, в сущности, то же самое. Сломала его и затем демонстративно пожалела. И, как бы он не тешил себя иллюзиями о свободном выборе, все его решения с тех пор почти всегда совпадали с её волей.