Безымянные

      Весь следующий день Рыжая провела с Шуховым. И ни на секунду не пожалела об этом. Он говорил много, и она запоминала всё, что только успевала запомнить: механизм возникновения аномалий, причину появления артефактов внутри них, подробности о цикличности выбросов и их связи с поведением мутантов и людей, историю возникновения самой Зоны — гораздо более детальную, чем ей удавалось услышать до этого.       Он говорил: аномальное поле, создаваемое выбросами, распределяется по Зоне неравномерно, как бы лоскутами. И в местах, где оно концентрируется, создаётся что-то вроде якоря, точнее — источника притяжения. Этот источник тащит на себя всё подряд: лежащие на земле предметы, «нормальные» пси-волны, генерируемые находящимися рядом мутантами и аномальное излучение, до которого удаётся дотянуться в пространстве.       И если на земле, внутри «лоскута» из аномального поля остаётся достаточно нужной для создания артефакта материи, то, развиваясь, аномалия сгущает эту материю, искривляет и изменяет её до неузнаваемости. Так, из брошенной людьми консервной банки может получиться «пламя», «пузырь», или «золотая рыбка» — в зависимости от аномалии и её потенциала.       Он пояснял: каждый выброс похож на взрыв ядерной бомбы в центре Зоны. Только «бомбы» всегда будто бы создаются по разной технологии, пусть и похожей. На практике это означает, что интенсивность и разные другие параметры пси-поля, неизвестные человеческой науке, а также «изотопы» — последствия взрывов, оставляемые на земле и в воздухе Зоны, всегда разные.       Потому Зона изменчива, и после выбросов все мутанты, аномалии и артефакты переносят на себе ряд изменений. Только люди стабильны — они, пришедшие с Большой Земли, созданные и функционирующие по другим законам, либо умирают от выбросов, если контактируют с ними напрямую, либо не переживают изменений совсем — как, например, когда «замораживают» своё сознание анабиотиками или прячутся от излучения за стенами и в подвалах. Но изредка, всё же, случаются исключения.       Он говорил: мы с тобой не восприимчивы к выбросам и аномальному воздействию так, как люди. Оно не ломает нас — наоборот: помогает. Мы сотканы из пси-поля и материи, мы, по сути своей, помесь аномалии с артефактом, и излучение аномалий подпитывает нас, как и выбросы. Меня аномалии просто не трогают — они отторгают меня, как чужеродный предмет. Посмотрим, что они делают с тобой.       После этих слов, стоя на краю села, у скопления «воронок», он шагнул в самое пекло — внутрь бурлящего, пульсирующего потока воздуха. Остановился, кивнул ей и позвал к себе, протягивая руку.       Рыжая решилась быстро — зная: если что, оживёт. Сжала его пальцы, зажмурилась, сделала шаг вперёд, и не почувствовала почти ничего, кроме странной вибрации: внутри «воронки» воздух будто был плотнее и гудел, жужжал тихо — на грани слышимости. А потом она ощутила, что её тело будто стало легче как минимум наполовину — у неё резко прибавилось сил.       Шухов произнёс:       — Ты меняешься. Теперь ты — не просто человек. Ты — порождение Зоны. Ты должна осознать, что можешь гораздо больше, чем раньше, и пусть это будет для тебя так же естественно, как ходить или дышать.       А затем, без всяких предисловий, приказал ей:       — Создай аномалию.       — Как? — удивилась Рыжая. — Ты шутишь? Как я, по-твоему, должна её создать?       — Придумай. Реши, где она должна быть. И пусть она появится.       Рыжая посмеялась про себя, подумала: чудной. А что, если действительно?       Посмотрела на Рэда внимательно — тот, казалось, говорил совершенно серьёзно. Он стоял под пасмурным небом, возвышаясь над ней — высокий, страшный, и в то же время красивый. Что-то с ним было не так. С самого начала было не так, и чем больше она присматривалась к нему, тем очевиднее это становилось.       Каждым своим движением, взглядом, действием он неизменно вызывал в Рыжей страх — оттого, что был так похож на человека, но, очевидно, уже давно им не являлся. Как реалистичное чучело животного с роботом внутри, заставляющим его двигаться, не могло бы показаться людям живым, не смогло бы их обмануть, так не мог обмануть её Рэд. Но, несмотря на всю свою инфернальную жуткость, он, всё же, до сих пор говорил ей только правду.       Рыжая представила это — как желание загадала: впереди, совсем рядом, разгорится огонь Жарки. Огненный столп взметнётся ввысь, закоптит землю вокруг себя, согреет её своим теплом. И у неё получилось: у ног Чёрного Сталкера едва-едва загорелся оранжевый огонёк. Лизнул его ботинки и погас, видимо — по законам этого мира — не имея права причинять ему вреда.       Где-то с час Рэд заставлял её создавать аномалии в своём воображении и придавать им реальность. Рыжей становилось всё труднее: будто это вытягивало из неё силы, как марш-бросок на десяток километров по пересечённый местности. Создание аномалий требовало от неё такой же концентрации внимания, как в прошлом, когда она ходила по Зоне и в каждом предмете, в каждом дуновении ветра видела надвигающуюся опасность.       Сейчас ей тоже было страшно.       Рыжая привыкла к тому, что обучение — это больно. К ударам — коротким, унизительным, скользящим — либо пощёчинам, либо по губам, когда скажет лишнего. Привыкла и к ударам по самооценке — от тех она отходила дольше, и иногда ей даже казалось, что уже не смыть с себя эти ярлыки: тупая, никчемная, конченная.       Чего-то подобного она ожидала и от Рэда.       И, в какой-то момент, она ошиблась. То ли от усталости, то ли от злости на Шухова вместо гравиконцентрата она создала пси-волну, резкую, быструю, разрушительную и направила эту волну не куда-нибудь, а на него.       Рыжая наблюдала всё, как в замедленной съёмке, и ничего не могла поделать — Рэд хрипло вскрикнул, вздрогнул всем телом, сжал кулаки, справляясь с болью. И Рыжая испугалась. Вспомнила — он говорил, что ненавидит направленные пси-волны.       Испуг этот прошёл в её разуме мимо любого рационального. Перед её внутренним зрением замаячил, поблёскивая на солнце остриём, окровавленный нож. И в памяти возникло натуралистично, страшно — ощущение этого ножа в животе, внутри неё, в кишках. Острое, холодное, пронзительное. Невозможность его вытащить, бессилие, дрожь в руках. И понимание: сейчас он ударит её ещё раз, и ещё — и всё внутри неё будет превращаться в кровавое месиво, пока она не умрёт.       Она шагнула в сторону, неосознанно, просто чтобы уйти с позиции, удобной для удара. Вжала голову в плечи, резко вдохнула. И вдруг всё перевернулось — привычный пейзаж, который она несколько минут подряд наблюдала до этого, показался ей под другим углом. Она смотрела на Рэда со спины и не понимала, что произошло.       — Рыжая, — крикнул он. — Ты где?       — Я тут, — ответила она. Голос прозвучал напугано, жалко.       — Ты в курсе, что ты сделала?       — Извини, пожалуйста! Я не специально!       Шухов, кажется, не выглядел злым. Он шёл к ней быстро и уверенно.       — Ты порвала ткань времени и пространства. Так же, как это делаю я, когда ухожу во Тьму.       Она старалась быть смелой, смотреть спокойно и прямо. Но он приблизился, и она всё равно крепко зажмурила глаза — кто знает, какую боль может принести это… Существо.       И вместо удара ощутила, как её похлопали по плечу.       — Ничего. Главное — не убила никого.       Она подняла глаза и увидела — он улыбается.       И не смогла ответить — в горле застрял колючий, горький ком.       После они вернулись в дом. Шухов вскипятил воды на газовой горелке, насыпал в чайник каких-то трав. Он снова рассказывал — о том, как появились в Зоне Журналист и Болотный Доктор. О первых группировках и войнах между ними. О том, как он, вернувшись из мёртвых, первое время не знал, что делать, и только несколько месяцев спустя понял, что в поступках, которые он совершал тогда без всяких раздумий — просто зная, что так нужно — и была его роль. И, когда он принял этот факт, жить ему стало гораздо легче.       Рыжей нравилось его слушать. В прошлом она мало от кого слышала грамотную, связную речь и теперь ей хотелось научиться говорить так же красиво и спокойно.       Она спросила его:       — Когда я пойму, что нужно делать? Пока я только делаю какие-то вещи для себя, не для других. У меня получается только всё портить — вряд ли это то, для чего мне дали вторую жизнь.       Он ответил:       — Становление твоей роли — долгий процесс. Я тоже не сразу понял, зачем я здесь. Думал, Зона меня подняла из мёртвых просто так, потому что ей нравится творить чудеса. А оказалось, как видишь… Так что это нормально, что ты ничего не понимаешь. Но не обольщайся, рано или поздно и тебе найдётся применение.       И она, наконец, успокоилась. Оказалось, не нужно было ничего делать для того, чтобы стать одной из них — порождённых Зоной существ. Достаточно было просто существовать и ждать, когда появится возможность проявить себя.       Вечером Шухов ушёл, оставив ей пару незнакомых артефактов, светящихся странным холодным светом. Он пояснил — это для того, чтобы восстановить силы. Несколько часов подряд она таскала их в карманах и просто бродила по деревне, влезала в подвалы и чердаки брошенных домов, разбирая вещи, оставшиеся от прежних хозяев и пытаясь угадать, кто здесь раньше жил.       От мёртвых домов веяло тайной и особым уютом — кажется, понятным только ей одной. Как и в прошлом, она относилась к таким местам с какой-то щемящей нежностью — будто это она покинула их когда-то, будто каждый оставленный здесь предмет носил в себе только ей понятный смысл.       К ночи, уже уставшая, свесив ноги с покосившейся изгороди и пуская сигаретный дым в небо, она интуитивно поняла, что Шухов вернулся. И побрела к его жилищу.       Ей не хотелось спать одной. За последние несколько лет она привыкла: если рядом есть мужчина — значит, она спит в тёплом доме и не останется голодной. Значит, она будет в безопасности — вряд ли кто-то решит изнасиловать женщину, у которой есть «хозяева». В этой деревне ей не грозило ничего из прежней жизни, но от одной мысли о том, чтобы уснуть одной, ей становилось совсем неуютно.       Рэд не возражал, когда она забралась к нему в постель — между ним и котом-баюном. Наоборот — обнял её, согревая, и сказал:       — Я знал, что ты придёшь.       — Я не привыкла быть в одиночестве, — ответила она.       — Я тебя понял. Спи. Я побуду тут, пока Зона не позовёт.       Во сне она была псевдоплотью — бродила вокруг деревни, смотрела на аномалии и повторяла немногочисленные слова, подаренные ей людьми. Она была старым, уставшим контролером, и вспоминала, как когда-то могла охотиться на людей, ходить по всей Зоне без препятствий и гипнотизировать целые стаи мелких мутантов. Она была и котом-баюном — любимым зверем Вожака, живущим в покое и счастье, обнимающим двух спящих существ — родственных и тёплых.       А проснувшись, она вдруг поняла, что эти ощущения никуда не делись — чужие мысли текли сквозь неё, как спокойная река, и совсем не казались чужеродными.       Она осторожно выбралась из-под спящего кота, осмотрелась — Шухова нигде не было. Испытала даже что-то вроде лёгкой грусти — некому было пожелать доброго утра, некого было спросить, что снилось.       Накинув на плечи плащ и рюкзак, она вышла на крыльцо, закурила. Начинался солнечный, ветреный день. Хороший день — это она знала наверняка. Среди чужих голосов и обрывочных мыслей она отыскала Семецкого — одинокую точку посреди равнины, бредущую где-то совсем рядом. И поняла — он снова идёт к ней. Он чувствует что-то хорошее — ему тоже предстоит день рядом с человеком, который приносит ему радость.       И, подчиняясь внезапному порыву, она бросила сигарету и побежала — так быстро, как только могла, наплевав на аномалии на дороге и страх поскользнуться на промокшей от ночной грозы земле.       Только у последнего дома она остановилась. Отдышалась, сделала серьёзное лицо и загадала желание — чтобы аномалии на пути Вечного растворились и пропустили его к ней.