Безымянные

Рыжая сидела на корточках перед обугленным телом. – Что с ним? – обеспокоился Вечный, – Жить будет? – Не знаю… Она и правда не знала. С одной стороны, она не улавливала в этом теле не то, чтобы сознания, а вовсе – ни единого ощущения, ни зачатка мысли. С другой стороны, она чувствовала некое присутствие, неопределённое, пока совсем блёклое и неоформленное. – Кажется, он со временем восстановится, – вынесла она вердикт. – Не знаю, сколько у нас времени, чтобы выгнать монолитовцев с Ростка ко всем чертям. Вечный вздохнул. – Ты точно хочешь идти туда? Рэд уже не просит нас. Он прямо приказывает. Не знаю, что с ним такое произошло… – Он всегда таким был. Просто ты к нему прислушивался, а я – нет. – Почему? Ты на него понятное, дело, злишься, но... А что, если он прав? – Нет, я не особо злюсь от того, что он однажды убил меня. Но раздражает, что это был акт то ли запугивания, то ли воспитания. А знаешь из-за чего? Вечный смотрел на неё с какой-то грустной заинтересованностью. То ли переживал, что его друг оказался не тем, кем Вечный его считал, то ли волновался за Рыжую. – В общем, – Рыжая попыталась сформулировать свои предположения, – это за то, что я дважды убила тебя, угрожала Болотному Доктору и покалечила Журналиста. И это как-то связано с тем, что он мне сказал про мою "бракованность". – Но ты же в итоге не сделала ничего необратимого. Я не понимаю, за что он так с тобой поступил. – А он понял, что я не чувствую к вам четверым ничего особенного. Что я – не одна из вас. Что я могу быть враждебной. Именно поэтому я – "бракованная". Он пытался это исправить. Или, хотя бы, остановить меня. – Я всё ещё не понимаю... – Вечный выглядел растерянным. На фоне вечернего неба, укрытого пеленой облаков, его глаза вновь стали будто бы тёмно-серыми, с карими крапинками. – Вот ты когда-нибудь с ними троими ссорился? С остальными "легендарными". – Никогда. – Вечный пожал плечами. – А что нам делить? Мне это и в голову не приходило. Всегда как-то… Обходил неудобные темы. – А может это потому, что ты один из них? Потому что вас Зона привязала друг к другу невидимым ментальным поводком? Вечный отвернулся, прикрыл глаза. Кажется, к нему только сейчас начало приходить понимание. – Знаешь, я ведь только что был зол на Рэда. А сейчас мне уже даже не то, чтобы плевать… Я просто его простил. – То-то и оно, - кивнула Рыжая. — Это не нормально. Не нормально его прощать. Минуту назад он запер нас в аномалии, где мы мучительно умирали. Сколько раз мы могли умереть? Он вообще планировал нас выпускать? Рыжая только пожала плечами. Он показал ей свою обожжённую ладонь. Заключил: – Ожог второй степени. Я не смогу держать оружие без допинга. Не подумай ничего плохого – я его использую только по делу… Он достал из внутреннего кармана куртки две ампулы. Протянул одну Рыжей. – Да мне всё равно, Юр. Будь ты хоть маньяком, хоть наркоманом… – Она глубоко вдохнула, силясь произнести признание. Вечный был с ней честен. Она тоже должна. – Ничто уже не изменит моего отношения к тебе. Он грустно улыбнулся: – Спасибо, что сказала мне это. Может быть, мы сегодня умрём. Ты точно готова воевать с Рэдом тоже? Он ведь придёт за нами. – Да. Но я хочу пойти одна. Если можешь – просто не иди за мной. – Не могу. Не хочу отдавать тебя монолитовцам. Меня они никогда не пытались тащить в свою секту, так что я вообще ничем не рискую. Рэд говорил – таков договор Монолита с Зоной. Они меня не тронут. Он протянул ей ампулу: – Возьми на случай, если инстинкт самосохранения не даст тебе застрелиться. Такое бывает. Это – героин. – Ладно, – ответила она. – Спасибо, Юр. *** Она протащила своё тело на Росток. Упала в самую гущу битвы. И сразу же поняла – это даже не сражение, это – побоище. Она смотрела сквозь прицел винтовки на происходящий ужас. Наблюдала с одной из заводских крыш. Монолитовцы не шли стеной, как зомби – они были профессионалами. Воевали осторожно, взвешенно. Она не понимала ничего в тактике и стратегии, но их манера ведения боя сразу же её впечатлила. И ужаснула. Они прятались за укрытия, переходили вперёд точно, когда это было нужно, отводили долговцам и свободовцам глаза. За какие-то десять минут захватили все передние позиции «Долга», убили всех, кто стоял «в авангарде». Все эти «обычные», «человеческие» сталкеры были перед ними, словно слепые котята. И этих котят монолитовцы пришли душить. «Они дышат травой и им на всё плевать А майор идёт их уничтожать», – тихо пропела Рыжая. Она прибилась к долговскому и свободовскому снайперам на крыше – они даже не заметили, как она появилась. Приняли, как факт. «Те самые хорошие люди», – думала она. — «Те, о ком говорил Юра. Он не хочет их хоронить. Скольких он уже похоронил? Со сколькими попрощался?» Она слышала сознание Юры где-то там, позади, на конечном блокпосте. Специально попросила его остаться там, буквально умоляя. Убедила его, что он будет нужен при отступлени, чтобы закрыть собой тех, кто останется жить после боя. Сказала – я буду впереди. Наши будут отступать – я сразу к тебе. Эти мысли гуляли в её голове, пока она для вида стреляла из снайперки — разумеется, почти без попаданий. Её мысли были заняты аномалиями. Аномалии помогали убивать. Вот, у одного из блокпостов сгорело трое монолитовцев. Не успели добить раненых долговцев, наткнулись на некстати подвернувшуюся Жарку. Её Жарку, конечно же. На другой стороне квад, готовящийся подняться из-за холма, целиком утонул в кислоте – как говорится, мир их праху. Монолитовский снайпер, укрывшийся за кустарником на том же холме разлетелся на человеческий фарш: «приятного гравиконцентрата тебе, мразь». Аномалии получались легко, были в разы мощнее обычных. Дневной выброс сделал из Рыжей нечто новое – кого-то в разы более сильного, сконцентрированного. Способного на большее, чем она могла себе представить. Она подумала: «А что, если создать новую аномалию, которой не существовало прежде? Рэд ведь это смог со своим огненным шаром. Значит, сможет и она?..» И тут её мысль прервал чужой ментальный вой. Знакомый человек испытывал чудовищную боль. Кажется, он думал о ней. Она посмотрела на него сквозь стены, сквозь пространство. Вася… Вася услышал монолитовцев. Не смог сопротивляться пси-атаке. До него дотянулся Старший Брат Вит. Один из сильнейших. Один из тех, кто участвовал в том самом ритуале. В её первом и последнем ритуале. И сейчас он победил. Вася не смог противостоять ментальному поводку и, повинуясь чужой воле, выстрелил себе в сердце. Не попал – пробил лёгкое. Худший вариант пневмоторакса. Фатальное кровотечение. Кровь в лёгких, кровь изо рта. Минуты до смерти. «Это из-за меня», – подумала она. – «Они сделали это, чтобы меня отвлечь». Если она отвлечётся, перестанет с ними бороться – монолитовцы победят. Но ей было плевать на победу. В её жизни было то, что всегда стояло выше побед и поражений. То были жизнь и смерти «своих». Она метнулась к нему сквозь стены, прошла сквозь них, как нож сквозь масло. Вася сидел, привалившись к стене. Смотрел куда-то вдаль бессмысленным, расфокусированным взглядом. Хрипел и кашлял, пытаясь дышать. Рыжая встала на колени рядом с ним, обняла осторожно, насколько смогла. Сквозь её грудь прорвался огромный прозрачный артефакт. «Душа». – Что ты делаешь? – Он с трудом поднял голову. – Не поможет. Дай умереть спокойно. – Нет, – Рыжая зачем-то провела ладонью по его лицу. Словно желая подарить нежность в последний раз. – Давай попробуем к Доку… – Ты дура, да? – Он криво улыбнулся, сплюнул кровь. – Я – всё. Смирись. – Я хотела с тобой поговорить, – она опустилась на холодный бетон, сжала его руку в своих ладонях. – Прости меня. За всё. И знай — то, что я сделала с тобой на нашей первой встрече, было ошибкой. Самой ужасной моей ошибкой. – Ты спасла… – он попытался посмотреть ей в лицо, но не смог, уронил голову на грудь. – Я стал человеком. Я вспомнил себя. Я умираю здесь. Не в "Монолите". – Но я же… – Заткнись. Ты меня тоже прости. Я был неправ. – В чём? – Ей не хватало слов, не хватало голоса. С её губ сорвался едва различимый шёпот. – В чём же, Вася? Она сидела рядом с умирающим другом, с бывшим любовником и дышала ртом, как и он – словно ей тоже не хватало кислорода. Словно и она умирала. – Я думал о тебе вчера. Хотел позвать, когда понял. В тебе нет ничего от Монолита. Это всё – мой страх… Я был неправ. – Прости меня… – Она уже сама не понимала, зачем это говорит. – Мы начали неправильно. Потом я хотела сделать тебе приятно. Но не знала, как. Слова – глупые, кривые, не помогали. Не выражали ни толики чувств, ни крохи смысла. Внутри неё всё разрывалось и истекало кровью. Она знала, что говорит недостаточно, что это последние слова, самые важные. И она не находила слов. – Я знаю. И мне было приятно с тобой. А в тебе нет ничего от Монолита. – Он изо всех сил держался, чтобы не сползать вниз. – Ты — просто человек. Израненный Монолитом человек. Он закусил губу и вновь взглянул куда-то далеко, за пределы стен. – А знаешь, что я сделал? – Что? – Рыжая слушала его, едва сдерживая себя. Ей хотелось говорить. Одно и то же, на одной пронзительной ноте. «Прости, прости, прости…» – За день до того, как мы с тобой встретились, мой Старший пытался увести нас от Монолита. Тащил на ментальном поводке всех семерых. Отвлёкся на бандитов. Подорвался на мине, потерял ногу. Мины мы не чуем – не аномалии же. А мне, знаешь… – Он посмотрел на неё с такой болью и виной, что, казалось, он сейчас начнёт плакать. Как ребёнок. Как какое-то животное, избитое хозяином. – Мне этот ментальный поводок был так поперёк горла. Как только меня отпустило, я просто застрелил их всех. Сам не знал, зачем. Старший едва дышал, когда… – Ему явно становилось всё труднее говорить. Слова превращались в свистящий хрип. – Когда я понял, что можно с ним сделать. Я же видел ритуалы. Видел, как забрать силу. Нужно не просто убить, ты ведь помнишь? Рыжая помнила. Она поняла. Вася не просто его убил. Он изнасиловал его и вскрыл от лобка до горла. – А до того я, конечно, пристрелил всех младших, что шли со мной. – И что? – удивилась она. – Он тебе что, отец родной? Они тебе что, братья? Ты победил, слышишь? Победителей не судят. – И всё же… – Он усмехнулся. – Я так себя ненавижу. Из бетонной стены вышагнули тени. Пепельно-серые, безликие, отдалённо напоминающие людей, и оттого ещё более отвратительные. – Не надо, Вась… Не надо! Её крик потонул в сухом треске – словно ткань рвали. В крови, заливающей рот, в жёлтом жире, отвратительном на вкус, в кислом запахе скотобойни. Она стояла на коленях среди останков. Среди сгустков крови, обрывков мышц, обломков костей. Тульпы разорвали его на части. Его собственные тульпы. «Почему…» – думала она, – «Почему я больше не увижу его лицо?» – За что, Вась? – спросила она в пустоту. – Почему ты не оставил мне своё тело? Хотя бы его… Она и сама не знала, зачем ей нужно его тело. Просто… Всё это было чудовищно неправильным. От начала и до конца. Наверное, где-то в глубине души она хотела просто побыть с ним рядом – пусть и с мёртвым. Сказать ещё какие-то слова. Провести ладонью по светлым волосам. В кровавом месиве под ногами она различила останки его волос, торчащие из кусочков кожи. Рядом, в сероватом сгустке мозгов, белёсо блестел вырванный глаз. «Я так хочу тебя обнять», – подумала она. И упала на бок, рядом с кровавой лужей, стёсывая лицо о бетон. Ей не собрать его из разбитых частей. Никогда больше не услышать его голоса. Почему он так поступил? Как будто жизни этих монолитовцев хоть что-то значили. Она тупо смотрела вперёд, даже не пытаясь совладать с собой. Её словно оглушили. Всё, что она видела – это кровь. Кровь тёплая, вязкая. Скоро она высохнет и станет липкой. Будет тухнуть на жаре или терпко пахнуть железом на морозе. Иногда Рыжая любила запах крови. Раньше любила... Все эти нелюди и ногтя его не стоили. Он говорил — они так долго ломали его, потому что он не был жестоким. Сильнее жестокости он ненавидел только ментальный поводок. И сорвался с этой цепи сразу, как только смог. А теперь... Что от него останется? Что она сможет похоронить? Старший Брат Вит внушил ему эту вину. Может, Вася вообще не насиловал своего командира? Может, он и младших не убивал? Монолит всегда лжет. Монолит – отец лжи. Она с досадой хлопнула ладонью по кровавой каше. Ощутила, как кровь стекает с руки – щекотное, почти приятное чувство. Зачем-то уткнулась лицом в ладони – красные, дрожащие. Попыталась хоть немного поплакать, но не смогла. Пересохшие губы, сухие глаза. И это отрезвило. В мир возвращались звуки и цвета – сквозь тонкий свист в ушах и кровавый туман зрения. Выцветшие стены покрыты копотью. Здесь жгли костёр. Из окна едва льётся скупой солнечный свет. Слышатся очереди выстрелов, вой раненых, короткие крики умирающих. Монолитовцы вошли в здание. Громче всего – монотонная молитва сквозь мегафон – проповедник пошёл в пси-атаку. "Заткнись", – думает она. – "Заткнись!" Они не имеют права на речь. Они не имеют права на жизнь. Она встаёт, идёт к окну. Смотрит в небо, затянутое дымкой облаков. И начинает кричать. *** Рыжая стояла на сталкерском кладбище у деревни Копачи. Слушала, как лопата бьётся о невыносимо твёрдую поверхность, как с тихим шорохом падает земля. Это было не с ней. Словно с кем-то другим. Не с ней. Она осталась там, на заброшенном заводе, скорчившись перед лужей крови. И никогда уже не вернётся назад. Что ж, сегодня ей удалась новая аномалия. Столп пламени, или, банально, Жарка. Высокая, до небес. Ползущая вперёд, к Припяти. Чёрный, наверное, гордился бы Рыжей. Если бы не хотел её уничтожить. От памяти о сегодняшнем дне остались какие-то обрывки, смятые и пережёванные клочки. Она едва помнила, как кричала в равнодушное небо Зоны. Как сквозь её душу, сквозь самую её суть прорывалось нечто страшное, несоизмеримо сильное. Нечто, чуждое ей. Чужая воля, использующая её горе, слившаяся с её горем, и, кажется, глубоко сочувствующая ей. Воля самой Зоны. Она помнила, как из заводского здания, где погиб Вася, повылетали все стёкла, а из самого подвала поднялся иномирный пожар. Разрывая ткань реальности, ломая все барьеры. Хороня скопом всех, кому не посчастливилось оказаться рядом с ней – и долговских, и свободовских, и монолитовских. Она помнила, как крошился, осыпаясь, бетон,как запекалась до глиняной корки земля под зданием. То же было и впереди, в направлении Припяти, куда пламя устремилось легко, словно сдуваемый ветром костёр. Пламя ревело, реальность дрожала и ломалась, и это отдавалось в голове грохотом взрывов. Но пламя проходило сквозь её тело так же, как волны Выброса – без боли, без единого отклика нервных клеток. Это пламя сожгло останки Васи, сделало их пригодными для захоронения. Рыжая была благодарна пламени. А после – в воздухе кружились облака пепла. И она, дрожа от усталости, буквально лучилась мрачным торжеством, а в голове неровными ударами громыхал пульс. Она хотя бы смогла отомстить. А теперь было тихо. Тихо и пусто. У неё остались лишь мерные удары металла о землю, отмеряющие минуты, да ссаженные до сорванной кожи руки – боль успокаивала. Но в воздухе витал запах её собственной крови, и от него начинало тошнить. Копать было так тяжело. Конечно, можно было бы просто создать гравиконцентрат, умягчить землю под ногами. Но сталкер Коготь заслуживал настоящих похорон. Даже если всё, что от него осталось – лишь горстка пепла, да обломки костей. Она бросила лопату, присела отдохнуть. Всё-таки, силы были на исходе. И физические, и... Любые. Где-то вдалеке надрывно выли псевдопсы. Впереди возвышался ржавый, весь в копоти, остов трактора. Кажется, по нему стреляли из РПГ. Над изрешеченными пулями лачугами догорал кровавый закат. Теперь она, наверное, навсегда возненавидит красный цвет. Но можно ли назвать это ненавистью? На ненависть хотя бы нужны силы. А у неё их нет. Ни моральных, ни аномальных... Никаких. "Где ты?" – пискнул в кармане ПДА. Она не хотела отвечать. Но должна была. Юра ждал. Он последний остался у неё из "своих". Днем она потеряла Черного – он, конечно, не умер. Но теперь он ей — никто. Час спустя она потеряла Васю. Нужно было хоть что-то ответить Юре. Выдавила из себя ёмкое: "Я скорблю". Пришёл ответ: "Скорби со мной". Она подумала секунду и поняла – не сможет. Впервые она осталась наедине со своей болью, впервые ей никто не мешал. "Не смогу. Прости." "До завтра, солнце." Она не ответила. Выбросила ПДА в заиндевевшую к вечеру траву. Позже она лежала на боку, на холодной земле, пустым взглядом уставившись в тёмное небо. Ворошила разбросанные комья земли со свежей могилы, словно пытаясь напоследок приласкать того, кто этого уже не почувствует. На плоском небе зажигались первые звёзды, по ткани плаща застучал накрапывающий дождик, будто шепча что-то утешительное. Когда-то она любила запах дождя и мокрой земли. Теперь он необратимо впечатывался в память, сплетался со смертью. Вся Зона напряглась предвестием грядущего Выброса. На этот раз не такого мощного – максимум на пятнадцать минут. «Что же Монолит с тобой делает», – подумала Рыжая. – «Что же он со всеми нами делает… Снова Выброс. Снова будет расширение. Моя Зона теперь – угроза планетарного масштаба. Расширяется и жрёт землю, угрожает безопасности людей за Периметром, ведёт вперёд этот самый Периметр, сдвигая его на километры…» Она одёрнула себя. «Моя Зона?!». Так говорил только Чёрный Сталкер. Кажется, Она всё-таки промыла Рыжей мозги. А Юра ведь предупреждал. Где-то рядом зародилась аномалия. «Пузырь». Рыжая удивилась. Когда такое бывало? Аномалии рождаются после Выброса. Но это Зона – здесь всё течёт, всё меняется. Она тяжело поднялась, захромала вперёд. Ещё вернётся к могиле Васи — сейчас надо было двигаться, чтобы не сойти с ума. Рыжая не была уверенна, что движется сама. Её, наверное, звала Зона. Манила неуместным любопытством, предвкушением чего-то неясного, ещё не сформулированного. Так было за Периметром, когда она больше всего на свете хотела узнать, что такое Зона, каково в ней жить. Когда ей снилась манящая, тоскливая до слёз песня без слов, которую она забывала при пробуждении. Она ступила в белёсый коридор. Ноги утонули в прозрачном тумане. Когда-то давно «Пузыри» ещё были похожи на телепорт, но теперь они были длинными коридорами, ведущими куда-то далеко. Рыжая шла и шла, но коридор всё не кончался. Куда же он может вести? Она такого ещё не видела. Минут десять спустя она споткнулась обо что-то материальное, растянулась по твёрдой поверхности. Попыталась просканировать окружающее пространство внутренним зрением и удивилась: её аномальные силы больше не действовали. Совсем. Села, огляделась. Под ногой лежала колючая проволока, шагах в десяти стоял знак. «Периметр. Не входить». Слева возвышался опустевший пост военсталов. Она цветасто выругалась – что-то внутри живота полоснуло такой болью, словно её наживую резали, словно она вновь переживала тот самый ритуал. «Нет!», — она вскочила на ноги, бросилась к знаку. – «Я не должна была выйти за Периметр! Здесь кончается влияние Зоны, я здесь умру!» Из живота резко хлынула кровь, потекла, налипая на брюки. Где-то внутри тела хлюпали разорванные внутренности, но боли пока не было – видимо, адреналин. Рыжая прыжками преодолела расстояние до границы Зоны, вновь споткнулась о проволоку, упала на колени. Поползла вперёд, сжав зубы – надо было пройти внутрь Зоны, так далеко, насколько было возможно. Почувствовав слабый прилив сил, она перекатилась на бок, снова просканировала пространство. Силы работали. А вот с ней всё было плохо. Кажется, она скоро умрёт – вскрытая от паха до горла, как лягушка для опытов. Зона закрыла эти раны, нанесённые Старшими Братьями на ритуале, но теперь раны открылись вновь – ведь она вышла за Периметр. Но до смерти осталось, наверное, каких-то полчаса – горло-то ей монолитовцы не перерезали. А значит… Она поняла, что нужно делать. Это будет отчаянная и глупая попытка – но разве она когда-нибудь сдавалась легко? Пространственная аномалия ведёт за Периметр. Она видит такое впервые. Возможно, в последний раз. Эта аномалия может вывести Юру из бесконечного ада. Прервать каждодневные мучительные смерти, подарить ему свободу. Дать ему шанс дожить человеческую жизнь, настоящую жизнь. Она желала ему свободы, как никому другому. Даже больше, чем себе. Зона убьёт её за это? Уничтожит руками Чёрного Сталкера? Плевать. Она всегда хотела умереть красиво.