Безымянные

Она проснулась, но не пришла в себя. Шатаясь, ступила на траву, припорошенную инеем – опять заморозки. Постояла, вдыхая стылый и влажный воздух, впитывая в себя хмарь и уныние Зоны и, словно бы, отдавая в ответ своё глухое отчаяние. Углубилась в память Ноосферы, отпечатанную в пси-полях, разрезая реальность на слои. Правда ли Вася изнасиловал своего командира? Правда ли он убил остальных младших? Конечно же, это не было правдой. Монолит всегда лжёт. Монолит – отец лжи. Младшие погибли в перестрелке с наймитами, потерянные, лишенные ментального контроля. Ведь их командир подорвался на мине, ведя огонь на открытой местности, распыляясь между сражением и концентрацией. И только Вася в тот момент принял правильное решение. Упал, притворился мёртвым. А затем встал, когда наймиты покинули поле боя — ведь все сталкеры боялись подходить к погибшим монолитовцам. Про себя он называл это «восстанием из мёртвых». В каком-то смысле, так оно и было. Он не забрал с собой ни чужого снаряжения, ни чужой еды. Он всегда был чужим для них. «Лишний». Добивая своего Старшего из соображений гуманности, Вася случайно украл Силу. Нет, она не передавалась через изнасилование – изнасилованием она только смешивалась между братьями секты для последующей передачи новому Старшему. А новый Старший получал её через убийство. Монолит никогда не защищался от кражи Силы через убийство Старшего – она могла перейти только к младшему. А младшие никогда не убивали своих командиров. Даже для того, чтобы прервать их мучения. Никогда, пока этого не сделал сталкер Коготь. Наверное, за всю историю Зоны, такое случилось лишь раз. Но какая теперь разница? Простой деревянный столбик и холмик земли. На столбике — ни противогаза, ни обрывка одежды, ни шеврона. Всё похоронено пламенем, всё превратилось в золу. Мутанты сюда не придут, не разроют землю – здесь стабильные аномалии, созданные Рыжей. Выброс их не сотрёт. Она опустилась на землю рядом с могилой. Начала говорить. Снова просила прощения. Вспоминала их разговоры, вспоминала его страх, а затем – его доверие. Сидела, ссутуленная, рядом с тем, что от него осталось, и вновь прощалась. От холода стучали зубы, но она всё равно говорила. Цедила сигареты, почти откусывая фильтр непослушными зубами. А к вечеру с неба обрушился град. Он хлестал землю остервенело, словно стремясь достучаться до самых недр Зоны, до глубин собачьих нор и подземелий Бюреров. Рыжая подняла голову. Пусть град застучит по лицу ледяными пощёчинами, пусть отрезвит, разбудит. Но град проходил сквозь её тело, словно её здесь не было вовсе, словно бы она обратилась в едва осязаемую дымку. Она подумала: неплохо бы принести на могилу конфеты. Он так любил сладкое. И при ней поел конфет лишь раз. Что там было у них, в монолитовском пайке? Говорят, у них всё хорошо с финансированием из-за Периметра. Значит, в «Монолите» у него была хоть какая-то радость. Пусть он тогда и не помнил себя. Град кончился. Она встала, повела плечами, разминая отёкшие мышцы. И поняла – она сюда больше не вернётся. Произнесла: — Зона качает тебя на руках. Тебе там хорошо. Продолжила: — Я не нужна тебе, Вась. Тебе больше ничего не нужно. Мысленно попросила Зону: «Не давай ему перерождение. Пусть он вечно покоится в твоей утробе, умиротворенный и счастливый.» И Зона откликнулась. Лёгким касанием, дуновением ветра. Взъерошились волосы на затылке, по телу пробежали мурашки. Зона услышала. Значит, Рыжая и правда теперь не будет ему нужна. На этом их история закончена. Она поднялась на ноги, побрела вперёд, в наступающую ночь. Затерялась в бескрайних просторах Зоны, стала лишь точкой на её карте. Шла и шла, сама не зная, куда. Вперёд. Проходила сквозь аномалии. Жарка, Газировка, Трамплин. Телепорт, Холодец, снова Жарка. Аномалии её не ранили. Разметаться бы сейчас на клочки. Но что толку? Внутри неё зиял обрыв. Но она не стояла у края, она сама была – обрыв. Перебита надвое, разломлена вдоль грудины. Сердца там нет, только сочится свернувшаяся кровь. Разлом жизни надвое. Не первый и не последний. И все эти разломы она таскает внутри, а с ними – порезанную на фрагменты память. Сейчас она почему-то легко могла вспомнить всё, что угодно. Каждую секунду, вгоняемую в память, как игла под ноготь. Каждую свою бессмысленную рану. Страх удушения, страх секса, страх людей и боязнь себя. Зачем носить это с собой? Не лучше ли выжечь память во второй раз? Но Рыжая не отпускает свою память. И память не отпускает Рыжую. Спаяны воедино, прикипели и пригорели друг к другу. И, если разорвать эту связь, Рыжая вновь пойдёт убивать, даже не помня, за что и зачем. Перед ней, среди останков асфальта, простирались заросли сухой травы. Куда ни глянь, везде Зона. Бесконечная степь, переходящая в леса, болота, рощи. В аномалии, артефакты, смерти и воскрешения. Рассвет высветил сухие стволы изуродованных деревьев. Деревья покрыты инеем, блестят и светятся, качаются на промозглом ветру. Рассвет – это новый день, и каждый день причиняет ей боль. Рыжая присела у дороги, укрывшись в колючем кустарнике. Тут же замёрзла, но это было даже хорошо. Это немного заглушало нескончаемый внутренний вой, помогало приколотить саму себя к секундам – здесь и сейчас. Детектор аномалий пищал, неподалёку в кустах рылась псевдокрыса, подгрызая мёрзлую падаль. Псевдокрыса – чертовски умный зверь, осторожный, опасный. Завести себе, что ли, такую. Солнце шкрябало по сетчатке глаза, бесило неимоверно. Совсем рядом ментально выл раненый свободовец, угодивший в Электру. Пару минут назад он вспыхнул живым факелом, но так и не потерял сознание. Прожжённая насквозь гортань не пропускала крик, и всё, что ему оставалось — кричать внутри себя. «Заткнись», – буркнула Рыжая, и легко прервала его жизнь. Гравиконцентратом по мозгам, слишком быстро, чтобы нервная система успела обработать эти импульсы. Так она убивала Юру. Как говорится, лёгкой смерти всем, даром… Смерть — это тоже своего рода свобода. Свободовец был поганым человеком, но ей было наплевать. Она же не Чёрный Сталкер, чтобы вершить справедливость. Жизнь – штука жестокая. Пусть хотя бы смерть будет милосердной. Рыжая двинулась посмотреть на труп – хоть какой-то способ отвлечься. Нашла закопчённое тело, отвратительно воняющее – и кто вообще сравнивает этот запах с шашлыком? Этот запах едкий и гадкий, ни с чем его не сравнить. На почерневших останках что-то блестело, зеркально отражая небесную синеву. Нож. Рядом – пустые ножны. И ни пылинки на нём, ни следа сажи. Рыжая подобрала нож, повертела в руках. Проверила остроту лезвия на большом пальце. Кольнуло слабой тенью боли, и только. По ножу вяло скатилась капелька крови. Через секунду на нём не осталось ни единого пятнышка. Она присела на корточки перед трупом, отрезала от него кусочек угля. Уголь ссыпался с лезвия легко. Казалось, что ни единая молекула грязи не пристала к ножу. И это что-то ей напоминало... Нож – артефакт? Но от него не доносилось ни единой пси-волны, хотя бы слабой, смазанной. Рыжая небрежно заткнула нож в ножны и потащилась вперёд, на ощущение тепла. Впереди расстилалось поле боя. Бой закончился часов десять назад. Многовато народу полегло. Бандиты и наёмники столкнулись на открытой местности. Лежат себе теперь, ждут, когда мутанты их обглодают. Мёртвые, скучные, покрытые изморозью. И сплюснутые какие-то, будто гравитация на этом пятачке земли усилилась в несколько раз. Иней, вымерзший из утренней росы, горел на солнце, ослеплял. При каждом шаге переливисто серебрился, отпечатывался в глазах, мешал зрению. Ни дать ни взять зимняя сказка. А ведь завтра — первое июня. Так себе весна. Так себе жизнь. Шагах в пятидесяти к югу стояла аномалия "Цирк". Туда-то ей и было надо. Спрятаться в огромной пылающей яме, будто в нору зарыться. Прогреть озябшее тело, кажется, уже почти готовое к смерти от обморожения. С той стороны тянуло болью, и Рыжая отстранённо улавливала эту боль, стараясь хоть немного приглушить свою. Перед ней материализовался кровосос. Он целенаправленно двигался в её сторону, даже бежал. Встал на расстоянии вытянутой руки и преградил путь. Она попробовала его обогнуть – не вышло. Кровосос зеркально копировал её движения, не давая пройти. Она заглянула в его голову, но там было пусто и гулко, как в водосточной трубе, лежащей у пересохшего русла реки. Рыжая вытащила нож из ножен. Повертела в руке, примериваясь. Рукоять была удобной, будто под её руку отлитой. Она наотмашь полоснула кровососа по груди. Тот всхрапнул тихо, почти беззвучно. И распался на частицы пыли. Рыжая удивлённо ругнулась. Шёпотом, без огонька. Её голос хрипел и булькал, будто от надрыва. Кажется, за прошедшие сутки она заработала воспаление лёгких. Едва дошагав до края "Цирка", она скользнула по пологому краю, а затем – скатилась кубарем вниз: прыгать было лень. Над головой сновали Кометы, сыпали искрами. Под ногами спали Жарки, не реагируя на её тело. Пропуская её мимо себя, словно чужеродный элемент, но даря равномерное тепло. Рыжая поднялась и похромала к центру круга, превозмогая боль в вывихнутой при падении ноге. Хотелось посмотреть в лицо сталкерше, которая осмелилась спуститься в этот ад. На земле лежала женщина лет тридцати, светловолосая и уже изрядно поседевшая. На грязном лице застыли дорожки слёз. Ткань комбеза вплавилась в левый бок, правая нога раздербанена Птичьей Каруселью, а рука превратилась в нерабочий кусок тушёного мяса. В этой самой руке был зажат мелкий "Кристалл". — Не поможет он тебе, — сказала Рыжая. — Хоть и стоит, наверное, миллиона два. — Свали, — прохрипела женщина сквозь сжатые зубы. Женщину звали Змеёй. И это прозвище ей шло. "Нравится она мне", – подумала Рыжая, – "Сразу видно, никому спуску не даст." Села рядом с ней, достала, как бы из-за пазухи, крупную "Душу". Положила Змее на грудь. Та плюнула в сторону: — Что, типа добрая, да? Рыжая пожала плечами: – Типа да. Растворила артефакт. Улыбнулась: — А теперь – нет. И, выдернув нож из ножен, рывком вогнала его Змее в шею. Змея только кашлянула. Ничего больше. Нож прошёл через её тело, не причиняя вреда. Рыжая попыталась ещё раз — тот же результат. И даже не нашла в себе сил на удивление. "Что ж...", — решила она, — "Не судьба". И выстрелила в голову Змее из своего ПМ. Затем отхромала от трупа, нашла самую крупную Жарку и улеглась на спину прямо в её центре, уставившись в небо. Беспощадно голубое, без единого облачка. Такое небо было, когда они с Васей шли до Болотного Доктора. Такое небо было, когда они с Юрой бродили по Зоне три бесконечно счастливых дня. Эта плоская голубизна вызывала что-то сродни фантомной боли: наверное, как-то так болит отсутствующая нога. Её нет, а она болит. Рыжая перекатилась на бок, свернулась в клубок. Закусила пальцы, но это не помогло. Внутренняя боль не уходила, не становилась меньше. Вывихнутую ногу саднило неприятным, тянущим ощущением, и этого было слишком мало, чтобы отвлечься. Она достала нож из кармана. Примерилась. Полоснула снизу-вверх по предплечью. Вдоль, чтобы наверняка. Полилась кровь, но как-то слишком слабо, бессильно. Она резанула ещё раз, и ещё, торопясь обогнать инстинкт самосохранения. Но инстинкт сбоил: её прошивало болью – от пяток до загривка, а страха не было. Словно его намеренно отключили. "Может, Зона меня отпустит? Как я отпустила Вечного. В конечном итоге, все хотят свободы. Не для себя, так для других." Рука болела так, словно её сотню раз прищемили закрывающейся дверью. Но внутренний вой утих, и это было избавлением на грани блаженства. Кровь толчками выливалась на землю, кормила Жарки, и они вздымались ввысь, завораживая. Понемногу становилось холодно от кровопотери. Она не хотела это останавливать, не хотела торопить события, прерывать внутреннюю тишину. В голове отзывался пульс, всё тело потряхивало от адреналина, и Рыжую это более чем устраивало. Когда солнце было в зените, её сознание начало медленно гаснуть. На внутренней стороне своих закрывающихся век она напоследок увидела, словно бы отпечатавшийся там, портрет – Вечный, отвернувшись в сторону, смотрит на небо; он только что понял, что его давняя дружба с Легендами не значила ничего, была лишь плодом промывки мозгов от беспощадной Зоны. Его глаза теперь были тёмными, с карими крапинками. А Рыжая тогда подло думала только о том, каким же он был красивым. *** Ей казалось, что умереть в этот раз вполне получилось. Но это вряд ли – иначе почему вены остались вскрытыми? Только кровь свернулась осклизлыми комьями. Уже наступил вечер. Физическая боль поднадоела, а значит, можно было ненадолго вернуться к своему "я", убив себя и этим зарастив руку. Спешить было некуда, да и воскрешения не занимали более получаса. Рыжая непослушной дрожащей рукой выудила из кармана ПМ. Открыла рот. Угол сорок пять градусов, чтобы наверняка. Она не успела услышать выстрел. И вновь очнулась. Скорчилась, подтянув колени к животу. Ощущуения были такие, словно бы её под дых ударили, а затем прокрутили в барабане стиральной машинки. Было холодно, несмотря на Жарки – фантомный холод воскрешения скручивал в тугие узлы не только тело, но и само «я», сводя его от единицы к абсолютному нулю. Чувствовалось и что-то ещё. Бессильно болела рука. Конечно, чего бы ей не болеть – сплошная открытая рана. Кожа так и не сомкнулась вокруг вскрытых вен, плоть не приросла к плоти. Смерть состоялась, а раны не срослись. Если Зона всё-таки хотела её смерти от этих ран, то почему возродила после выстрела? Нет, дело было в Ноже. Именно в Ноже с большой буквы. Уникальный артефакт, прямо как Рэдова воскрешалка. Только зачем он нужен? Разве что, чтобы убить себя. Убивать себя окончательно она пока не торопилась. Тем более, что на это не было никаких гарантий. Если вскрыть артерию, и это не сработает, то умирать и просыпаться раз в пять минут будет крайне неприятно. И тут, как ей шептало наитие, даже Болотный Доктор не смог бы помочь, настолько уникален этот Нож. Значит, надо было брать себя в руки и дальше болтаться по этому проклятому миру, пока Зона не даст ей предназначение, а люди — новое имя. Кто она? У всех у них есть имена. Болотный Доктор, Журналист, Чёрный Сталкер, Вечный Сталкер... Вечный... Сквозь стены, сквозь чьи-то выцветшие сны, сквозь потаённую тропу, укрытую за мощными хвойными стволами и тонкой паутиной берёзовых ветвей, она вернулась в Юрин дом. Утопающий в земле сруб, обложенный для маскировки еловыми лапами, встретил её тишиной и темнотой. Здесь пахло пылью и запустением. Совершенно новый запах для этого дома. Раньше здесь пахло древесиной от спиленных брёвен, жаром растопленной печи. Казалось, за последнюю неделю из этого дома ушла вся жизнь. Из него навсегда ушёл хозяин, а вместо него заявился непрошенный гость. Только продавленная односпальная кровать пахла иначе. Рыжая стянула ботинки и улеглась на неё, не раздеваясь – не хотелось, чтобы этот запах смешался с её собственным. Нужно было сохранить здесь как можно больше его следов. Чтобы окружить себя ими, как тёплым одеялом, и под ними укрыться от собственной боли. Она долго не могла уснуть. Лежала, не двигаясь, и вспоминала, как её касались шершавые ладони. Его грубоватый юмор. Слова, голос, лицо, походку. Всё распадётся и потускнеет, сгниёт, как падаль на весеннем солнце. Уже начинает гнить. Время будет идти вперёд, отдаляясь от отправной точки, разбирая все эти воспоминания на мелкие детали, и каждую деталь испепеляя на медленном огне. А Вечный станет прошлым, в которое не вернуться, которого не коснуться. И каждый новый день будет приносить боль. Но она навсегда запомнит его искренность и нежность. Вечный переломил в ней что-то. А, может быть, наоборот исправил. Он хотел её – не как тело, и не как набор функций. Он хотел быть с ней. Как с личностью. И коснулся её личности, оставив светлый отпечаток. Вот и всё, что от него осталось. Рыжая подумала: "Вот бы от тебя остался ребёнок". Ребёнок, похожий на него во всём, и чем-то неуловимым напоминающий её саму. Связующее звено, прорастающее из прошлого в будущее. Но её чрево пустое, бесплодное. Не потому, что выскоблено пятью абортами, но потому, что она никогда хотела создавать жизнь. Сейчас не хотелось тоже – мимолётное желание исчезло, не успев укорениться. Ей нужен был Юра. Только Юра. Или, хотя бы, его достоверная копия. Рядом с ней, на краю кровати, соткалось нечто крупное и покрытое тёмным камуфляжем. Она не стала смотреть этому в лицо, заранее зная, что это – не он. Просто пародия на него, куча тряпья. Тульпа. Но этого присутствия было достаточно, чтобы провалиться в неглубокий, унылый сон. *** Рыжая рывком поднялась с постели. Судя по рассеянному свету, пробивающемуся сквозь заколоченные фанерой мелкие окошки, было примерно четыре часа утра. Было тепло, даже слишком тепло для полуподвального ни то сруба, ни то землянки. А за столом, на котором Семецкий в своё время её резал, сидел какой-то мутант. Такого мутанта она видела впервые. С огромной скруглённой мордой, выступающими вперёд челюстями, как у псевдособак, с крупными кривыми зубами, торчащими изо рта. С двумя парами чёрных глаз по бокам, раскосых и хмурых, словно бы бычьих. Мутант был высокий и ссутуленный, как кровосос, но весь покрытый гребнями шипов. С толстой, бронированной шкурой песочно-бежевого цвета. И с иным, отличающимся от всех мутантов сознанием – почти разумный, почти человек. Псионик с чутьем Зоны, но ещё и говорящий. Он сидел за столом и жевал сырую картошку, сложенную горкой – явно где-то в доме взял. Чавкал с таким будничным видом, будто Рыжая не могла его убить. Она поискала глазами Нож, с трудом подавляя зевок. Вставая с постели, не взяла с собой. Начинает терять хватку. И как это нечто прошло сквозь закрытую дверь? – Ты кто такой? – спросила его Рыжая. Первый вопрос следовало задавать вежливо. Так учил её Хмурый. – Как здесь оказался вообще? Мутант отложил картофелину, почавкал остатками еды. – Имя не дали, – сказал он полусловами-полумыслеобразами. – Здесь не оказался. Здесь родился. Сначала умер, потом родился. Умер там, – он кивнул в сторону выхода, – Родился здесь. – Понятно. Выметайся, пока на части не раскурочила. Зона тебя родила, в Зону и вали. Мутант напрягся, выдавливая из себя осмысленную словесную концепцию. И произнёс: – Зона. Не одна. – В смысле? – Без энтузиазма уточнила Рыжая. Информация лишней не бывает, даже если невыносимо хочется спать. – Ты и Зона, – ответил мутант. – Зона — породила. Ты — призвала. Ты... Вернула. Нет жизни без имени. Дай мне имя. – Хрен с тобой, – поражённо произнесла Рыжая. – Только иди отсюда, не фони. Тебя зовут Нечто.