Безымянные

Утром первого июня грянула жара. Плюс тридцать один, как показывал ПДА. Но земля была всё ещё насквозь промёрзшей, и, остужаясь об эту землю, Рыжая баюкала свою боль. Где-то на окраинах Лиманска, у напрочь заросших и обвалившихся дачных домиков, она сидела на жухлой траве, уткнувшись головой в колени, и крепко обнимала себя одной рукой. Сидела и раскачивалась так, влево-вправо, вправо-влево, и вновь, и вновь. Вася умер из-за неё, а Юра навсегда далеко. Их больше нет рядом. Их больше нет рядом. Одна и та же мысль, одно и то же предложение. Как заевшая пластинка. Только нельзя с этой пластинки снять граммофонную иголочку, нельзя перестать её слышать. С тех пор, как Рыжая добрела сюда, прошло, наверное, уже часов пять. Солнце стояло в зените, светило так, будто стремилось наполнить счастьем весь мир, выжечь все тени, слизать всю тьму. В такую погоду мир всегда кажется тёплым и ласковым, как кот-баюн. Мир ей лжёт. Их больше нет рядом. Их больше нет рядом. Их больше… Она залепила себе хлёсткую пощёчину, аж в ушах зазвенело. И тут же пожалела об этом – раненая рука отозвалась резкой болью. Рыжая встала, размяла ноги. Взглянула на солнце. И начала по ниточкам, по узелкам распускать свою боль. Исправлять в своём сознании то, что можно было исправить. Не уничтожая память, но обесцвечивая, отдаляя от себя боль и себя от боли. Вася был с ней, и большую часть времени он был счастлив. Она берегла его как могла. Он погиб, и она корчилась в кровавой луже. И этого знания достаточно. Юра тоже был с ней счастлив. Да, горестно, что его нет. Но это горе не по мёртвому – он жив и наверняка рад своей свободе. Это горе бессмысленно, и можно его выжечь. Пусть Юра живёт... Без неё. Стало немного легче. Наверное, наполовину. И этого было достаточно. Из земли поднялся Чёрный Сталкер. Сложенный пополам, весь мокрый, ещё пахнущий чужой кровью. Распрямился рывком, отряхнулся. Опять не похож на человека, только вот теперь и не прячет свою суть. Мертвенно-бледное заводное чучело. Кончится завод – перестанет убивать. Он сказал: – Ты сегодня сотворила жизнь. Не знаю, как это связано с замыслом Зоны, но это было в высшей степени правильно. Ты идёшь к цели. Я рад. Рыжая ухмыльнулась, перебила: – Правильно, неправильно… Одно могу сказать – спасибо, что пытался вернуть Васю. Бракованная тварь благодарит тебя. Сарказм, кажется, прошёл мимо него, так и не задев. Он продолжил невозмутимо: – Должен признать: объявив войну монолитовцам, ты тоже поступила верно. Зона хочет неопределённости. Ей нужно переломить что-то внутри себя, в самом своём существе. А ты теперь, наверное, её любимая дочь. Рыжая демонстративно плюнула на землю. – Хоть кому-то я любимая дочь. Нашли, блять, время. И всё-таки, не получалось нормально его послать. Всё-таки, она до сих пор его боялась. Испугом противным, подспудным. Теперь она была сильнее Чёрного Сталкера, но память слишком вгрызлась в её личность, страх въелся глубоко под кожу. Оставалось только плеваться и язвить. Рэд пожал плечами: – Теперь я должен с тобой сотрудничать. – Ничего ты не должен, – произнесла она, и почувствовала, что улыбается по-доброму. – Сам с собой сотрудничай, ворона ты мокрая. Ей подумалось: «А ведь он действительно «ворона». Точнее – «Ворон». Как в том фильме о мстителе – не мёртвом, но и не живом. Вот только история Рэда не имеет логического завершения. Он – кровавый упырь, неспособный упокоиться, пока вся месть не будет завершена. Как там, в этом фильме, говорилось, «Дождь не может быть бесконечным?» Зато месть может». Рыжая уважала месть. Рэд прищурился – кажется, солнце мешало ему смотреть. Констатировал факт. – Ты ранена. – Как видишь. – Не можешь застрелиться? Я помогу. Рыжая поспешно покачала головой. – Смерть не помогает, Рэд. Не от этих ран. – Интересно. – его голос немного оживился, стал почти похож на человеческий. – Дашь посмотреть? Рыжая, будто бы нехотя, протянула ему руку. На самом деле, она и сама была не против узнать его мнение. Не к Болотному Доктору же идти. Рэд двумя руками взял её за запястье, стал ощупывать кожу рядом с раной. Постепенно, от ладони к локтю. Это было не просто неприятно, боль была такая, что темнело в глазах. Простреливающая, дергающая нервы. Но Рыжая почему-то не торопилась его останавливать. Она и сама хотела бы расковырять эти раны, чтобы забыться ещё ненадолго. Но на это не хватало воли. Да и было в этом что-то... Она и сама не знала, что. Просто слушала это ощущение сползала всё дальше, дальше – вглубь себя, в глубь ужаса, вглубь памяти. И поймала ни то эффект туннельного зрения, ни то болезненный флешбэк – Рэд нависал над ней, за его плечом светило беспощадное солнце, но ей было не прогнать его, не избежать боли, не уйти, не уйти, не уйти… Она ругнулась сквозь зубы, коротко и бессильно. Подняла взгляд – лицо Рэда тонуло в тени, только глаза мерцали синеватым светом. Как тогда. Когда было не уйти. – Ни хрена я тебя не боюсь, – сказала она. Приподнялась на цыпочки, и, балансируя на носках ботинок, лизнула Рэда в уголок губы. Он только кивнул. Она выдернула руку из его железной хватки, выровнялась, покачнувшись на каблуках берцев. Не получалось отойти из тени на солнце, не выходило просто сбежать сквозь пространство – казалось, что тогда это существо, самое сильное в мире, самое жестокое, может оскорбиться. И это – верная смерть. И она поцеловала свою смерть. Рэд ответил ей, не меняя позы, даже не шелохнувшись. Его губы были холодными и безвкусными. Он даже целовался механистично, и… Не дышал. И всё же, через долгие секунды, Рыжая почувствовала его глубокий, полный боли вздох. А затем он резко разорвал поцелуй. Рыжая отшагнула в сторону, задрала голову, глядя на солнце, рвано вдыхая горячий воздух. Страх уходил, как и удушливое предчувствие гибели. Но слишком медленно, лениво, не торопясь отпускать её горло, стремясь затянуть обратно, в ничто. В состояние полнейшей уязвимости и беспомощности. Как тогда, когда она задыхалась от крови в лёгких и падала, падала, бесконечно падала вглубь наступающей темноты. Она взглянула на Рэда. Он так и стоял, опустив голову, словно бы в глубокой печали. – Дим, – позвала она. Он обернулся в долю секунды, слишком резко. – Что? – Его голос обрёл человечность, а вместе с ней – тень живой эмоции. Только какой эмоции – пока не было ясно. – Дим, – повторила она тихо. Сейчас ей было важно обратиться к тому человеческому, что в нём ещё оставалось. Докричаться до тишины. – Скажи, что со мной не так? Почему я всё это делаю? Он должен был знать ответ. Если не знает он, то не знает никто. – А то ты не знаешь, – коротко ответил он. И, увидев её замешательство, уточнил, – Ты травмирована так, что даже Болотный Доктор не сможет тебе помочь. – Как будто я здесь одна такая, – ухмыльнулась Рыжая, – Зона порой хуже войны. – Война здесь ни при чём. Ты – жертва насилия, не отрицай. Рыжая пожевала губу. – Ритуал, да? – А что было до Ритуала? Шмель и Хмурый, те ещё упыри. А кто был до них? Этого я увидеть не могу. Но уверен – раз ты так безропотно сносила всё, что они с тобой делали, жизнь твоя не была сладкой. Рыжая разозлилась. Сжала кулаки, посмотрела вдаль, поверх заросших дачных домиков и голых деревьев с едва-едва распускающимися в кронах почками. Сказала: – Я это выбрала. Это не было насилием. Но до Зоны я хотя бы не спала со всеми подряд. – Знаешь, я многих женщин здесь видел. Большинство из них были изнасилованы или убиты, или всё сразу. Но те, что выжили, либо боялись и избегали мужчин, либо вели себя так же, как ты: лезли в самое пекло, вновь и вновь соблазняя каждого встречного, как будто стремились раздербанить то, что осталось от их личности. Ты – из вторых. Что тут сказать. Уважаю за смелость. Рыжая прыснула в кулак. Она не смотрела на Рэда, только слушала. Слышала его тяжело, как сквозь вату. Смотрела на солнце до слепоты, до горящих дыр, прожигающих взгляд. И дышала, дышала, дышала. Больше не было тесно и страшно, но она всё ещё ощущала фантомную духоту. А Рэд продолжал говорить. – Но твой страх сильнее, чем ты думаешь. Тебе не кажется, что ты только что пыталась меня задобрить? Молча терпела, и тебе, похоже, даже стало приятно. Что это, если не стокгольмский синдром? Ты поцеловала меня. Зачем? Ты не можешь осознать, что ты сильнее меня. Действуешь по привычке. Терпишь. – Сам ты терпила. Я всегда любила боль. Свою и чужую. Боль – это… Как бы, концентрация жизни. Не мои любовники сделали меня такой, не монолитовцы и не ты. Это – моя суть. – Хорошо. Я тебя понял. Перейдём к делу, — произнёс Рэд, и вдруг, развернувшись к ней, загородив солнце на миг, припал на одно колено. Вновь взял Рыжую за запястье, а она только и могла, что завороженно смотреть, как Чёрный Сталкер склонился перед ней, как аккуратно – почти нежно – взял её за руку, как погрузил в рану свой синеватый язык и стал целовать её в зияющие порезы – так же механистично и отстранённо, как минуту назад целовал Рыжую в губы. Боль была невероятной, почти за гранью. На землю падали свернувшиеся кровавые хлопья. Но Рыжая и не думала вырываться – было в этом что-то… Она и сама не знала, что.  Но это ей определённо нравилось. Она почти не дышала, только мысленно заковывала себя в стальной корсет – не скулить, не дёргаться, не просить. То, что она кричала на Ритуале, не доказывало ничего. Рыжая сильнее своей боли. Она всегда это знала. И в момент, когда стало слишком больно – до слабости, до дурноты, Рэд резко отпустил её руку и тыльной стороной ладони вытер кровь с лица. А после – задрал голову, глядя на Рыжую долгим непроницаемым взглядом. Мёртвым взглядом. Все мёртвые смотрят одинаково. Вдаль, вглубь: на ту сторону, откуда обычно не возвращаются. На сетчатке его глаз густо налипла пыль. Он вдруг моргнул и улыбнулся одними уголками губ – печально, почти по-человечески. И сказал: – Пойдём на сделку. Что ты хочешь? Рыжей не нужно было время на размышления. Боль пробудила в ней жажду – невыносимую, всепоглощающую. Словно каждый нерв зудел, саднил и просил. Убивать. Убивать. Убивать. Убивать раз за разом и слушать. Крики агонии, треск плоти, хруст костей. Эти звуки, как песня – понятны на любом языке. Они и сами по себе – самый красивый на свете. Перед ней стоял страх. Низвергнутый, ничтожный, добровольно опустившийся на колени. Да, мужчины всегда были для неё страхом. Начиная от отца и отчимов, и заканчивая Шмелем и Хмурым. Всегда было так. Пока не появился Семецкий. Но мысль о Семецком мелькнула и исчезла, не задев за живое.  Рыжая ответила: – Я хочу четыре ножевых. На этот раз – для тебя. Сними Воскрешалку. Иначе будет нечестно. Рэд поднялся, отшагнул в строну, кивнул. Достал артефакт из своей груди, сквозь кожу и одежду. Протянул Воскрешалку на вытянутой руке – осторожно, словно бешенное животное покормил. Рыжая повесила артефакт себе на шею. Невыносимо зачесались раны, нанесенные Ножом, но ей было не до этого. Всё её сознание заполнила жгучая ненависть, огромная, как солнце, и такая же жаркая. – Подожди минуту, сказал Рэд, – мне одежду жаль. Зашёл за спину Рыжей – так, чтобы стоять напротив солнца. Чтобы больше не нависать, не загораживать свет. Ей это понравилось. Кажется, он начал хоть что-то понимать. Он скинул плащ с плеч, стащил футболку. Распростер руки, словно для объятий. На ярком солнце его бледность стала ещё ярче, контрастнее. Чёрные волосы, синие глаза. Рыжая приподняла бровь, удивляясь. А ведь он не просто красив, он – почти совершенство. Она раньше этого не замечала, даже когда вырезала из него пули. Молодое миловидное лицо, сухое тренированное тело. Полуголый, с распростёртыми руками. Уязвимый. Заранее приговорённый. Рыжая достала из ножен тот самый Нож. И начала зачитывать свой приговор. – Это за то, что ты обманул меня, сказав, что не тронешь. Я тебе верила. Она шагнула к нему, ударила в подреберье, и Нож, как ни странно, вошёл в его тело, как по маслу. Рэд дрогнул, запрокинул голову. Напряглись его плечи, ходуном заходил кадык. Но – ни слова, ни звука. Она продолжила: – Это за то, что ты выбрал убийство вместо диалога. Ударила меж рёбер слева. Чуть промахнулась – на этот раз лезвие с трудом входило в его тело, и Рэд, кривясь, помог ей – сжал рукоять поверх её ладоней, направляя лезвие внутрь себя. Ни шипения, ни стона, лишь взгляд стал чуть более живым и осмысленным. Боль была ему к лицу. Рыжая ударила в третий раз, в самую грудину. Замах теперь удался: хрустнула кость, нож неторопливо вошёл в мягкое, податливое. – Это – за то, что не простил мне вещи, которые были обратимы. А это – за... Она запнулась. Голос дрогнул, надломился. И сама себе удивилась – по щекам заструилось влажное тепло. Слезы? Сейчас? Она сморгнула слёзы, закончила фразу: – За "бракованную". Я для тебя – ничто. Рэд опустил голову. На его лице отразилось неподдельное страдание, словно слова стали переломили последнюю соломинку, за которую он хватался, утопая. Он прохрипел: – Я защищал Зону. На самом деле, ничего личного. И всё же... Рыжая пнула его по колену. – И всё же, почему ты никак не сдохнешь? Он, даже не противясь, упал на травяной ковёр. Ответил: – Во мне нет крови, помнишь? Мне нечем истечь. Странно, что раны не зарастают. – Ничего странного. Так и надо. Она сбросила плащ рядом с его плащом – было слишком жарко. Придавила грудь Рэда ботинком, чтобы было удобнее. Наклонилась над ним, взглянула в глаза. Сказала: – Зона будет решать, жить тебе или умереть. Как было со мной. Согласен? Он коротко кивнул. Не поднимая рук, не пытаясь защититься. Рыжая потянула его за волосы. Вонзила нож в его шею и начала резать. Резать было тяжело. Казалось, запястные суставы вот-вот выйдут из ямок, разорвутся сухожилия, сломаются кости. Но ей было плевать. Заживёт со следующей смертью. Под жёсткой кожей всё явственнее проступала бескровная, ничем не пахнущая плоть. Синеватая, жёсткая. Ничего общего с человеческой. Странная. А Рэд молчал. Только смотрел в небо глазами, полными боли, да рыл землю ногтями – Рыжая слышала,  как  он вырывает из земли мёрзлые комья и ссыпает их вниз. Пахло землёй. Как тогда… Когда? Когда она хоронила Васю. Но это воспоминание, кольнув на секунду живой иглой, растворилось в кровавом мареве. Рыжая уже не могла остановиться. В ней кипела, клокотала, вырываясь в реальность, безумная жажда крови. Убить? Нет, этого мало. Уничтожить, стереть в порошок. Сжечь то, что осталось, и развеять пепел. Но даже этого будет мало, чтобы насытиться. Сложнее всего было перерубить позвонки. Рэд всё не умирал, и ей было даже интересно – останется ли его голова жить отдельно от тела? Но не осталась. Мёртвые глаза погасли, перестали лучиться ледяной синевой. Только смотрели всё так же вдаль, вглубь, в недоступные смертным миры. Под ней валялось безмолвное тело. Красивое, в общем-то тело, но теперь пустое, разорванное на части, безмолвное. Она глянула внутрь шеи – вроде бы ничего необычного, кроме бескровности. Потыкала пальцами в дыру трахеи – мясо, как мясо, только слишком жёсткое. Интересно, как ему не тяжело ходить? Она оседлала бёдра мертвеца, приладила голову к телу, посмотрела на то, что сотворила. Как глупо. Ей точно было нужно это? Безумие. Одно слово – безумие. Она подняла его руку, тяжёлую, безвольную, холодную. Погладила по линии жизни. Надо же, у него осталась линия жизни. Зона что, умеет шутить? Рыжая только сейчас заметила, что её собственная рука больше не болит. Проверила – и правда, раны заросли. Воскрешалка? Логично. Она помогла Рэду собраться из пепла. Она же и зарастила покромсанную Ножом плоть Рыжей. Пора было будить Рэда. На долю секунды Рыжая испугалась – а вдруг Рэд и правда не проснётся? Но сбросила медальон на чужую бездыханную грудь, и тот в мгновение впитался сквозь кожу. А потом тело Рэда рвано задышало – прямо так, без головы. Рыжая наблюдала, как его голова врастает в обрубок шеи – кости к костям, мышцы к мышцам, кожа к коже. Это смотрелось жутко, противоестественно. Ещё одна аномалия на пожухлой зелёной траве. Насмешка Зоны над жизнью и смертью. – Нет! Рэд резко, словно после кошмарного сна, приподнялся на локтях и оказался с Рыжей лицом к лицу. Ей не хотелось с него слезать – его тело было прохладным и твёрдым, содрогалось крупной дрожью. Он мучился. И это было приятно. «Какая же я конченая», – в очередной раз отметила она про себя. Её накрыло воспоминанием из детства: им, малявкам из первого «в» класса, зачем-то показывают документальный фильм о войне. На выцветших кадрах какие-то хмурые мужики несут на носилках молодого мёртвого немца. Такого красивого и беззащитного, в этой своей безмолвности, в зелёной форме, в ранах от пуль. Эта сцена впилась в её сознание и проигрывалась столько раз… Тогда она хотела его пожалеть, пожалеть этого красивого раненого мальчика, заставить его ожить. А Рэда хотелось ещё раз добить. Почему? Нет, для этого недостаточно было пережить Ритуал. Она знала – Ритуал не настолько её сломил. Здесь было что-то ещё… – Дим, – позвала она и легко коснулась его губ. Ощутила на них вкус собственной крови. Углубила поцелуй. Рэд теперь целовался совсем как человек – умело и легко. Надо же – и так умеет. Рыжая оторвалась от него. Договорила: – Ты сказал мне не всё. Что со мной не так? – Догадалась всё-таки, – ухмыльнулся Рэд. Вот теперь он был по-настоящему похож на человека. – Ответ за ответ. – Скотина ты, – Рыжая улыбнулась по-доброму. – Опять не понял, на какие точки давить? Не напоминай мне о Васе, пожалуйста. – Хорошо, – Рэд ответил ей виноватой полуулыбкой. – Скажи мне, что это за нож? Откуда ты его взяла? – Он сам появился, – пожала плечами Рыжая. – С трупа сняла. Кровососа им убила – тот вообще в воздухе растворился. А потом сталкершу обычную пыталась добить. Не получилось – он ей даже вреда не причинил. – Значит, он для убийства всего нечеловеческого… Хорошо. Так вот, по поводу твоего вопроса. Вдохни, пожалуйста, глубоко. Правда тебя не порадует. Ты унесла с Ритуала кусок монолитовской Силы. Ты получила её не по праву, и поэтому не можешь ей управлять. Скорее она управляет тобой. Она – катализатор. Усиливает в тебе всё самое худшее и питается этим. Ты же знаешь, что делает Монолит со своей паствой? Он выжимает из них эмоции. А самые сильные эмоции – примитивны. Жестокость и похоть. Сила провоцирует тебя на них раз за разом. Я не могу её забрать. Мне жаль. – Жестокость и похоть… – Задумчиво повторила Рыжая. – А Вася? – Удивилась она. – Вася ведь тоже случайно украл Силу. Но он же был нормальным? – Нет, он не был нормальным, – покачал головой Рэд. – Разве ты не помнишь? Он ненавидел себя. – Да, – выдохнула Рыжая. – Да… – Она закусила губу, пережидая свою боль. – Поэтому Вит так легко схватил его за мозги. От этого Вася и погиб… – Ну так что? Ты меня простила? Рыжая удивлённо пожала плечами. Почесала в затылке: вот и как ему объяснить? Ответила: – Я никого никогда не прощаю. Даже себя. Особенно себя. Рэд дёрнул бровью. –  Может, ещё кого-нибудь простишь. Есть ещё время. Эта фраза развеселила Рыжую. Она зло оскалилась, уставилась в глаза Рэда так, чтобы он всё понял, если вообще был способен понять. – А что такое прощение, Дим? Я не знаю. Это про то, чтобы забыть боль? Как её вообще можно забыть? Да и ты сам хорош… Творишь справедливую месть, а мне втираешь про прощение. – Ты мне не поверишь, но… Я – не мститель. Я служу Зоне. Поворачиваю ветки вероятности в Её пользу. Убиваю тех, кто Ей вредит. Маньяки и садисты Ей иногда мешают, а иногда – нет. И от этого зависит мой приговор. Рыжая невесело рассмеялась. – Ну наконец-то ты честный. Так и знала, что никакой справедливости не существует. Ты ведь никого не предупреждаешь, сразу казнишь. Никого не спасаешь, только мстишь. – И это – моё проклятие. Я не могу ничего изменить. – Ты восстал ради мести. Поэтому так вышло. – Это всё – слухи. Я отпустил своих убийц. – Серьёзно?! Рэд откинулся на траву, положил руки под голову. Невесело усмехнулся. – На что мне эти уроды? Знаешь… Я вот сидел в этом Саркофаге чёртовом, орал от боли, скрёб бетон. И больше всего жалел, что так мало узнал о мире, о людях. А главное – о Зоне. Книги, эксперименты – смертный человек не может всё это охватить. А Зона… – Его лицо вдруг стало восторженным, одухотворённым, словно с него стёрли пыль и наросшую корку равнодушия. –  Зона – непознаваема в принципе. Она изменчива и необъятна. Я так хотел Её понять. За это я готов был отдать всего себя. И отдал Монолиту. Всего-то восемь дней агонии за бессмертие и знание. Я купил это за копейки. Так я думал, пока Зона не заставила меня убивать. – Теперь жалеешь? – Очень. Но уже ничего не изменить. Познание Зоны – моё утешение. И вы четверо. Теперь даже ты. Я хоть могу с вами разговаривать. А ты меня слушаешь. Все мои рассказы о Зоне… Хоть кому-то это нужно. Хотя тебе, наверно, плевать. – Нет. Мне правда интересно. Слушать тебя, учиться у тебя. Странно, что ты ненавидишь убивать. Не привык за столько лет? – К этому нельзя привыкнуть. Меня каждый день воротит. Я не просто это ненавижу – я ненавижу за это себя. Вокруг Рэда всколыхнулась аура отчаяния, слабая, будто запылённая. Рыжая не задумываясь её забрала. – Скажи, а ты когда-нибудь хотел быть свободным? – А что такое свобода? – Ну, например… Не убивать. Он задрал голову в небо и засмеялся. Но то был не смех, а скрытый вой. Она подумала: он, словно зверь, попавший в капкан обеими ногами. И никто не даст ему отгрызть себе эти чёртовы ноги и уползти. Даже в смерть. Прямо, как было с Юрой… И это было жутко до оцепенения. Больше всего на свете Рыжая ненавидела бессилие и несвободу, и потому не могла ему не сочувствовать. Она спросила себя: «Можно ли освободить его хотя бы ненадолго? Но… Как?» Воображение уткнулось в тупик. Рыжая вновь склонилась над Рэдом, поцеловала. И, конечно же, они переспали. Рыжая попросила, и Рэд не отводил глаза. Смотрел, пока она танцевала на нём свой рваный, судорожный танец. Его жёсткие пальцы впивались в её бедра, его прохладное тело и запах крови от его рук сплетались в удовольствие, граничащее с болью – настолько это было остро. Рыжая вновь трахала свою смерть. И это было лучше всего на свете. А потом, не говоря ни слова, она оделась и ушла сквозь пространство, пережёвывая одну лишь мысль – «домой». Но сначала вошла в безымянную деревню. Домой – это хорошо. Но нужно было освободиться от чужого запаха. Запахи к ней, конечно, не липли, как и грязь. И всё равно хотелось отмыться. Жаль, от самой себя не отмоешься. Не выдержала, потянулась к теплу. Хоть какому-то теплу. И в очередной раз почувствовала себя грязной. В этом удивительно ухоженном для Зоны дворе, несмотря на весенние заморозки, зацвела яблоня. Рыжая подошла к ней, зарылась головой в упругие ветви, лицо защекотали цветы. Она закрыла глаза и погрузилась в тёплый весенний запах. Будто на бабушкину дачу приехала, и сейчас её позовут грядки полоть. Рыжая ненавидела эти грядки, да и бабушку недолюбливала – вечно у неё то дача, то уборка, то щи-борщи. Тогда хотелось к маме. Красивой доброй маме, которая приходила редко, но дарила такие чудесные подарки. Кто же знал, что бабушка скоро умрёт, и желание Рыжей исполнится? Она вернулась к матери. В пропахший кислятиной грязный дом, где никто не заставлял убираться, помогать с готовкой, учить уроки. Зато можно было гулять допоздна и делать всё, что вздумается. Правда, жрать иногда было нечего... Яблоня пахла прошлым. Скоро на ней вырастут яркие плоды, Рыжая соберёт их и засушит на костре. Она уже больше года не ела фруктов – откуда бы им взяться в Зоне? Жаль, Вася не дожил. Он бы эти грёбаные яблоки просто уничтожил за пару недель, все бы съел, ни одного не оставил. Жаль. Рыжая развернулась к колодцу, повесила ведро на цепь. Единственный колодец в деревне, что поделать? Другое место искать было лень. Здесь они с Васей мылись перед недолгой ночёвкой, пока к Болотному Доктору шли. Здесь отмывались от крови, когда Вася призвал тульпы и они разорвали Старшего Брата. Тульпы... Старший... Знакомо скрипнула колодезная цепь, из колодца поднялось ведро с водой. Рыжей тоже хотелось скрипеть – хоть зубами, хоть душой. Она сорвала ведро с крюка и с размаху плюхнула его о землю. Ноги окропились ледяной водой, на секунду стало холодно. Но вода стекла вниз, не впитываясь в штанины. За спиной вспыхнул искряной столп – нужно было вернуть себе тепло. Она сжала кулаки и замерла, напрягаясь всем телом. Непонятно. Ничего не было понятно. Что дальше делать? А главное, почему её опять так перекрыло? Над ней висело иссиня-чёрное небо, готовящееся ко сну. Сколько времени она мучила Рэда? Если не считать разговоров и секса… Часа два? Бедный. Зачем она так с ним? Он ведь сам подставился, попросил прощения, как смог, загладил вину, насколько это вообще было возможно. А Рыжая опять его не простила. Надо бы соврать, что простила. Всё равно он поверит. С Васей, помнится, она тоже была не в адеквате. Ладно хоть не убила при первой встрече – что-то лопнуло в душе, когда он потянулся за поцелуем. А так – он хоть пару дней по-человечески пожил. И даже сразился с врагом. Так от чего её сегодня перекрыло?... Понятно, от чего. Очевидно, а признавать не хочется. Старшая Сестра. Укравшая Силу, и потому неспособная с ней совладать. Распадающаяся изнутри. А ещё – просто Женька Симонова со своей сломанной психикой, повреждённой после Ритуала. Такое вообще можно починить? Спасибо, что этот ад хотя бы не приходит флешбеками и не снится. С другой стороны, лучше бы приходил и снился – если бы это можно было обменять на то, чтобы не быть такой жестокой. Разжать кулаки не получалось. Внутри зрело давящее напряжение, мысли скручивались в злые колючие жгуты. Нужно было куда-то это выплеснуть. Только куда? И вдруг, помимо воли, напряжение вырвалось из груди пси-волной, отделилось гладким бурым сгустком тускло-кровавого цвета. Из сгустка выползло нечто опасное. Громадное насекомое. Ростом ей до груди, с блестящими даже в скупом вечернем свете бронепластинами – похоже, из хитина, как изломова клешня. Конечности, со всех сторон зазубренные, как режущая кромка пилы, изгибались в разные стороны, пока насекомое ползло к ней, и Рыжая, преодолевая отвращение, позволила мутанту подойти. Опустилась на корточки и взглянула в маленькие глазки на тупой, словно у краба, морде. Тёмные глаза были похожи на человеческие, смотрели осмысленно, и от этого Рыжую пробрала зябкая дрожь. Но она всё равно протянула руку и погладила по голове эту тварь, раня ладонь об острые шипы. Произнесла: – Пси-резистентный, надо же. Прямо, как Нечто… Мне лень думать над твоим именем. Будешь просто Жук. Иди отсюда. И Жук ушёл ровными, высокими прыжками. Легко перемахнул через забор и в какие-то мгновения скрылся вдали. Какая же омерзительная получилась тварь. Зато боеспособная, не хуже Кровососов и Изломов. Сплошной резак, даже тронуть без увечий не получится. Она разделась, сложила одежду на рюкзак – глупая привычка из прошлого, когда её телу ещё приставала грязь. Земля холодила стопы, Жарка грела спину. Неприятный контраст, от которого хотелось поскорее избавиться. Рыжая рывком подняла ведро над головой, быстро, пока не передумала, плеснула на себя колодезной водой. Хотелось отвлечься от своего неугомонного, тоскливого «я». Сердце замерло, дыхание перехватило. Теперь «я» не существовало вовсе – оно превратилось в тысячу ледяных игл, закипело в крови снежными кристаллами, пронзило кости морозным треском. И сквозь этот треск стало пробиваться тепло Жарки, но от него знобило только сильнее. Краем сознания она улавливала, как за спиной понемногу собирались коренные жители этой деревни. Обычно они просыпались к рассвету. Но в этот раз они и не ложились спать – чувствовали, что она придёт, и явились вновь поприветствовать. Как в прошлый раз, пару недель назад. Тогда Рыжая их приветствия не оценила – ещё не способна была оценить. А теперь… Не оборачиваясь и не одеваясь, она отправила им мыслеобраз: «Я знаю об опасности. Зона закольцуется, вы все умрёте. А на смену вам придут другие твари. Только я вам – не спаситель. Хватит за мной ходить.» В этот момент она чётко осознала, что действительно – не спаситель, не помощник и даже не троюродный родственник. Только вот с мутантами у неё была неразрывная связь. На что они ей?