Безымянные

– Твою ж мать! Рыжая закусила предплечье, чтобы не завыть в голос. Выдохнула, разжала зубы, повторила: – Мать твою… Свернулась в комок и уставилась в спину тульпы. Тёмный камуфляж, широкие плечи. Подползла поближе, вцепилась в плотную ткань, почти разрывая её пальцами. Уткнулась в эту ткань лицом и вздрогнула — тульпа пахла хвоей и весенним ветром. Всё-таки удалось выудить из памяти этот запах. Рыжая никак не могла успокоиться, вытряхнуть ад из головы. То, казалось, был не просто сон – нечто слишком реальное, ощутимое, кошмарное. То, чего просто не могло быть. И всё же, во сне это казалось настоящим и подробным, до самой малозначимой детали, до последнего судорожного вдоха. И от одного лишь воспоминания об этих деталях ей хотелось убежать. Она встала с постели, втиснула ноги в растоптанные берцы, с трудом разобралась со шнурками — наощупь, в темноте. Набросила на плечи плащ и вышла под моросящий дождь. Над головой довело небо – толпились серые облака. Им было тесно наверху – того и гляди, поползут вниз клубящейся громадой, припечатают к земле, задавят, как надоедливую вошь. Рэд нашёлся на окраинах Тёмной Долины. В предрассветной дымке чернеющий силуэт казался призрачным. Рэд шёл по колено в зарослях степной травы, сквозь прошлогодние почерневшие стебли и пробивающуюся свежую поросль. Шёл рывками, продираясь, обходя укрытые травяным ковром мины. Рыжая устремилась за ним, не окликая – и так её слышал. Не хотелось тревожить его раньше времени. От него фонило усталостью и тихим горем. Опять кого-то убивал? Тело обдало утренним холодом, Рыжая на ходу застегнула плащ. Трава вгрызалась в щиколотки, сквозь тонкую ткань джинсов кусались репьи, к покрывшейся мурашками коже липла холодная роса. Промозглое, сырое утро. Начало пасмурного дня. Оказавшись в шаге от Рэда, она остановилась. Не захочет её видеть – просто пойдёт дальше. Лучше бы ему пойти дальше. Презрение с его стороны – очевидный выбор. Он развернулся к ней. Взглянул своими странными глазами. Глаза – не небо и не море. Синие стекляшки, горящие скрытой болью. Пустые, уставшие. И сам он выглядел уставшим, будто придавленным невидимой тяжестью. – Трудная была ночь? Рыжая спрятала руки в карманы, чтобы скрыть дрожь – разлитая в воздухе сырость не давала согреться. – Обычная, – тихо сказал Рэд. – Я рад, что ты пришла. Мне нравится с тобой говорить. – Правда? – Рыжая закусила губу, опустила глаза. – А я хочу послушать про твою Зону. Так что…    – Она с трудом вытолкнула сквозь зубы, – Прости за вчера. Конечно, он не простит. Это – просто формальность. Так нужно. Рэд, не меняя интонации, ответил: – Прощаю. А Рыжую словно под дых ударили. Умеет ли он лгать? Заметит ли попытку прочесть мысли? Глупо об этом думать. Конечно, заметит. – По-моему, это было непростительно. – Простительно. Я знал, на что шёл. Во-первых, я ещё раз проверил, как на тебя влияет Сила. Подтвердил гипотезу. Во-вторых, нужно было исчерпать наш давний конфликт. Да и вообще… Наделся, ты перестанешь меня бояться. – Манипулятор ты чёртов… – Выдала она и тут же прикусила язык. Задумалась, подыскивая слова. Липкий ужас из сна ещё не до конца отпустил её, мешая выбраться в реальность, путая следы. – У тебя получилось. Я больше тебя не боюсь. Теперь всё наоборот, да? Никогда бы не подумала, что всё будет так. Теперь я могу делать с тобой всё, что угодно. – Делай, – усмехнулся Рэд. – Знать бы ещё, зачем. – Она пожала плечами. – Вообще не понимаю, зачем вчера всё это… Наворотила. – Это сделал Монолит, ты же знаешь. Его сила тебя провоцирует. А может, ещё и Зона подтолкнула… Рыжая помолчала, размышляя. Да, чуждая Сила свернула ей мозги. Монолит оставил в ней нечто похуже чужой спермы. Забеременей она от этих чудовищ – это было бы проще решить. Один раз под нож – и дело с концом. А эта дрянь… Где заканчивается эта дрянь и начинается сама Рыжая? Как отличить? Рыжая ступила на расколотый асфальт, обернулась к Рэду. Тот казался задумчивым, но не более того. Человек как человек. И что на него порой находит? Из туманной хмари навстречу им выплыл исполинский силуэт старого ангара. Его проржавевший бок лизала, потрескивая, Жарка. Рэд обогнал Рыжую, ступил в аномалию, обернулся и прислонился к стене. Сказал: – Думаю, это отчасти была Зона. Она прокладывает твой путь, и ей помешал твой страх. А я в этот раз был просто молчаливым инструментом. И знаешь что? Рыжая подступила к аномалии поближе, торопясь согреться, и оказалась с Рэдом лицом к лицу. Его глаза больше не светились – Жарка переборола их холодный свет. – М? – Эта роль была лучше, чем роль палача. – Да не гони... По тусклому голосу казалось, что он врал. Но его глаза не выдавали лжи. – В этот раз я хотя бы не так ненавидел себя. – А я вот себя ненавижу. Она опустила голову, уткнулась в его широкую грудь. – Теперь ты меня понимаешь. – Вот, значит, как ты с этим живёшь? Теперь понимаю. Не поднимая головы, она взяла его за руки. Произнесла: – И всё равно, это – моя вина. Я – чудовище. – Не ври себе, – мягко ответил Рэд. – До Зоны ты была нормальной девушкой, Жень. В меру жестокой – ровно настолько, насколько тебя помотала жизнь. И я был нормальным парнем, пока не умер в свои двадцать один. Мы не выбирали всё это. Мы просто хотели жить. «Жить», – подумала Рыжая, – «Смешной ты. Да у тебя даже сердце не бьётся. А душа твоя, как земля выжженная – догорает, коптит, и ничего живого там не осталось. Или почти ничего.» – Я хочу… – она вздохнула, силясь произнести глупые слова. – Хочу тебя защитить от всего этого ада. Себя-то мне уже не спасти. – Может, у тебя получится, – Задумчиво произнёс Рэд. – С Вечным же получилось. А мне как раз подарили Воскрешалку. Разве это совпадение? Рыжая невольно улыбнулась. Надежда. Эта мысль дарила ей надежду. Там, в конце пути, её ждала хотя бы ясность. А ясность – это почти покой. – Может, я заменю и тебя, и Вечного. Убивать и умирать каждый день? Без разницы. Я уже ничего не хочу, только свободы. Не для себя, так для других. – Ты удивительная. Она подняла голову и посмотрела в его глаза. Глаза – небо. Глаза – море. Они больше не горели аномальным огнём. – Когда Зона меня выгонит, за Периметром я встречусь с Вечным и расскажу ему о тебе. А потом – просто уйду из жизни. – Без Зоны и жизнь – не жизнь? – Понимающе усмехнулась Рыжая. – И у кого теперь стокгольмский синдром? – Не в этом дело, – возразил Рэд. – Зона во мне, а я – в Зоне. Уже не знаю, как отличать. – Зато я знаю, – догадалась Рыжая. Ты порой – человек как человек. А иногда – будто манекен какой-то. Это Она говорит сквозь тебя? – Вроде того. Скоро ты поймёшь. Срастёшься со своей Силой и поймёшь. А я, – проговорил он медленно, с расстановкой, – Ничего не хочу. Даже свободы. Зона убила во мне человека. Выбила то, что было. Вытряхнула то, что осталось, как пыль из пылесборника. Монолит делает со своими адептами то же самое. Может, мне стоит стать монолитовцем? Сильнейшим из них. Если выхода всё равно нет. – Безвыходных ситуаций не существует в принципе. – Это не я сказал, – покачал головой Рэд, – Это придумали люди. – Люди – хер на блюде, – невпопад бросила Рыжая. Рэд покачал головой: – Нет ничего важнее людей. Он притянул её к себе, огладил её шею, пальцами приподнял её подбородок. Поцеловал. Глубоко и спокойно, явно понимая: она не оттолкнёт. И всё закончилось на согретой Жаркой земле. Рыжая лежала на его плаще, смотрела в светлеющее небо за его плечом и беззвучно скулила. Подавалась навстречу ритмичным ударам, всё быстрее и быстрее. Слушала чужой эмоциональный фон и дрожала от перенапряжения: эмоции Рэда оказались неожиданно яркими. Он смотрел на неё, как на какое-то сокровище. Словно на чудо, которого не ждал. И не отводил взгляда, пока не рванулся в неё в последний раз. Рыжая не отпустила его – притянула к себе, уложила поверх себя. И, уткнувшись в его плечо, сыто зажмурилась. Ей было хорошо. Её … любили? Слово это – слишком сильное и глупое, но суть – примерно та же. Рыжую посчитали красивой. К ней прикасались ладонями, а не кулаками. И даже без пошлости – Рэд её не лапал, а гладил. Всё почти как с Юрой. И всё это – по её воле. Монолитовская дрянь внутри неё сегодня была сыта. Дремала, не требуя крови, не взывая к похоти. А значит – всё было по-честному. И Рыжая не сомневалась в себе, не ощущала ни стыда, ни вины – только свободу. Делает, что хочет. Имеет право. Оторвавшись друг от друга, они сели рядом и закурили. И, щурясь от первых солнечных лучей, Рыжая наконец-то собралась с мыслями и произнесла: – Я вот о чём поговорить хотела… – А? – Рэд положил голову ей на плечо. И она случайно подслушала отголоски его чувств – расслабленная нега, почти покой. Надо же, хоть где-то он нашёл покой… – В общем… – она задумалась, подбирая слова, – Мне сон такой приснился. Реалистичный до деталей. Жуткий абсолютно... Просто очень страшный, – она замялась, не зная, как выразить всю силу того, что увидела. – Интересно, – только и сказал Рэд. – Что именно? – У меня тоже всё так начиналось. Предвидение событий, сны, предчувствия. Иногда наяву вижу ветки вероятностей. И выбираю ту, что полезнее для Зоны. – Получается, всё предрешено... – С досадой произнесла Рыжая, – Хреново, это. Что судьба существует. Но хорошо, что её решаешь ты. – Так что тебе снилось? – Он... – она с трудом вытолкнула сквозь зубы, – Вечный. Он меня ненавидел. Убивал. С такой жестокостью, яростью... – Она глубоко вздохнула, силясь продолжить, – Меня монолитовцы и то не настолько ненавидели. Тогда, когда... Ну ты понял. – Когда они тебя насиловали. Это называется изнасилованием. Почему ты боишься этого слова? Рыжая, сама от себя не ожидая, взвилась: – Я тебе щас ёбну! – Тихо, – Рэд погладил её по руке. – Я тебя понял. Опять забыл про избегание неприятных тем. Ты не помнишь, Вечный что-то сказал? – Сказал, но я не запомнила. Он будто с ума сошёл от горя. Будто бы я отняла у него самое дорогое... Самое главное. Без чего жизни нет и не будет уже. А я... Почему-то просила у него прощения. Не сопротивлялась. Только плакала. Что же я сделала?! – Спокойно… – Рэд положил руку ей на плечо. – Может, это просто сон... Слишком странный исход. Я не вижу такого ни в одной из веток вероятностей. Хоть некоторые из них обрываются неопределённостью, но предпосылок к таким событиям сейчас нет. – Надеюсь, – ответила Рыжая. Подумала и продолжила: – После всего, что Зона с ним делала… – Это Монолит его убивал. Она только воскрешала. Не вини Её. – Не важно... Просто... У него должны быть очень веские причины вернуться. Настолько веских причин я и вообразить не могу. Рыжая вдруг замерла, перестала дышать. Сердце пропустило удар, и она даже не сразу осознала – её кольнуло надеждой. Такой щемящей и безысходной, но при этом сильной, яростной. Она прикрыла глаза и вырвала эту надежду с корнем, не давая ей и шанса прорасти, прорезаться, обрести плоть. Такая надежда – хуже предательства. Она произнесла ровно и легко: – Он не вернётся. – Знаешь, я... – Рэд аккуратно, словно шагая по минному полю, выдыхал слова, – Я не уверен, что он будет действительно счастлив за Периметром. – В смысле? – Рыжая подавилась непроизнесенным ругательством, – А здесь ему что, счастья с горкой привалило? – Ты знаешь, сколько ему лет? Рыжая приподняла бровь: – Ну, он взрослый... Не сопляк уже. Но и не старый точно. К чему клонишь? – Он стал Вечным в тридцать шесть. И пробыл здесь тринадцать лет. А потом ушёл. Представь, что Зона собирала его по клеточкам. Каждый раз к изначальному состоянию. Не только тело – психику, эмоции... Она не могла защитить его от влияния его собственной памяти. Но делала всё, чтобы уберечь его личность от деградации и безумия. – И что? – За Периметром Её влияние обращается вспять. Представь, что он вмиг постарел на тринадцать лет. Что в эту же секунду на него разом свалился весь перенесенный стресс и он смог по-настоящему прочувствовать все свои смерти. И всё это свалилось на обычное человеческое тело. Что будет с этим телом? Я вообще не уверен, что у Юры есть причины жить. Даже там. – Блять... – Рыжая непроизвольно повысила голос. – Да что это за проклятие такое?! Почему всё зря? Зачем я его отправила туда, если там хуже? Зачем ты мне это сказал?! Я же теперь буду думать… Каждый день… Она услышала в собственном голосе истерику и резко заткнулась. Не хватало ещё сопли размазывать. – Посмотри на меня. – Рэд требовательно коснулся её затылка, другой рукой впиваясь в плечо: – Ты сделала для него больше, чем кто-либо. Прекрати. Рыжая вырвалась, согнулась, уткнув лицо в колени. В её теле напряглась, казалось, каждая мышца. Заныли сухожилия, захрустели суставы пальцев, крепко сжатых в кулаки. Она не могла прекратить. – Он всё равно не вернётся. Ему там лучше. – Ты права, – согласился Рэд. – Там у него больше нет смертей. Я точно знаю, что он благодарен тебе. Веришь? Рыжая выдохнула, смаргивая с глаз непрошенную влагу. Потянулась к Рэду. – Верю. И впилась в его губы тягучим, бессмысленным поцелуем. А потом сказала: – Монолит пробудил во мне жажду крови, да? Тогда я буду убивать вместо тебя. А ты поживи. Поживи как человек. И впервые с тех пор, как она его узнала, она увидела в глазах Рэда радость. Он улыбнулся широко, искренне. И сказал только: – Спасибо. *** Ближе к вечеру она убрела на Янов. Пока шла по ржавым рельсам мимо мёртвых поездов, мечтала купить билет. В никуда, далеко-далеко. За пределы Зоны, за пределы всего, для чего есть название, за пределы себя. Туда, где ни прошлого, ни будущего – одно лишь настоящее, тягучее, сонное и беспамятное. Ей нравился Янов. Бывший вокзал, теперь же – символ окончания войны. Здесь Долг и Свобода стояли в нейтралитете – остановились вовремя, не допустили взаимоуничтожения. Смогли договориться и уже десять лет соблюдали договор. Для Рыжей это было сродни чуду. Сейчас ей хотелось к людям. Не говорить, нет. Просто видеть, что они есть. Наблюдать их жизнь, их веселье и горе. И она наблюдала людское мельтешение, сидя за пустым столом в компании сигарет и вискаря. Вот одиночки занесли подранка на долговскую половину – лидер группы угодил ногой в Гравиконцентрат. Неплохой человек, обычный. Зона его пощадит. Вот у входа сгустилась компания свободовцев, запахло шмалью и водкой, зашумели нестройные голоса. Один из их клана погиб. Новичок. Они даже не успели его толком запомнить, поэтому заупокойные тосты звучали формально и лениво. Вот два долговца чуть было не подрались по надуманному поводу – сказывалась усталость от Зоны. Столы понемногу заполнялись разномастной пьянью. Мужики лечились от радиации, как же. Вот только все знают, что водка от неё не помогает – только немного скрашивает жизнь. Рыжая скрашивала себе жизнь наведённым ужасом. Щедро дарила его всем, кто осмеливался бросить на неё взгляд. Наслаждалась личным пространством, цедила вискарь, не торопясь пьянеть. Сможет ли она управлять пси-способностями, будучи пьяной? Вряд ли. Она лишь побудет здесь недолго, а затем отползёт в свою нору, в пустой и пыльный дом. «Домой», – думала она. – «Домой». Только где её настоящий дом? Где её хоть кто-то ждёт? Можно заползти к Рэду под бок, вот только оно ей надо? От Рэда фонит одиночеством, застарелым и тёмным. Не хотелось ему сочувствовать. «Не прощаю», – беззвучно шепнула она в духоту помещения, и все вдруг замолчали. А ей было плевать. Для людей у неё был наведённый ужас. Одна и та же кнопка, которую она жала раз за разом, будто на спуск, вот только выстрелов не было слышно. В пустой голове звенела тишина. Тишина напополам с сонными мыслями – а точно ли она не прощает? Рэд всего лишь убил её. Ничего личного, ничего лишнего. Не унижал и не пытал – так за что его винить? Не за что винить. И не за что прощать. Его поступок не был для неё чем-то из ряда вон выходящим. Просто ещё одно напоминание – этот мир ей враждебен. Просто ещё один человек не дал ей взглянуть на небо, не позволил обрести надежду на лучшее – уложил лицом в холодную землю, указывая: Рыжая должна исчезнуть. Она перешла дорогу сильному. И сильный был в своём праве. К ночи людской ручей превратился в бурную реку – все стремились в укрытие. То один, то другой порывался подсесть к Рыжей. А как же – молодая баба, здесь, в Зоне, где даже мужчины мрут пачками. Рыжая отгоняла их наведённым ужасом. Рыжая отгоняла всех наведённым ужасом. Какого-то потрёпанного наймита, который просто хотел занять свободное место и выпить водки. Сопляка-одиночку, засмотревшегося на её яркие волосы. Пьяного в хлам долговца, который искал себе компанию. И тут, как-то ненавязчиво и незаметно, появился тот, кого отогнать попросту не получилось. Рыжая уткнулась взглядом в чёрно-красные долговские бронепластины: лень было поднимать глаза. И так знала, кто перед ней стоял. – Не против? – спросил голос, низкий, с хрипотцой. Рыжая ухмыльнулась. Кивнула коротко: не хотелось отвечать. Ему что, другого места нет? Свои послали? Он поставил бутылку водки на стол, сел напротив, но на Рыжую не посмотрел. Уставился в стену – может, что-то почуял? Вот только не мог он ничего почуять – руки коротки. Даже Чёрный Сталкер не знал, что у Рыжей на душе, такой уж она уродилась. Вернее, переродилась на том грёбаном Ритуале. Она взглянула в его лицо. Думала, будет мерзко, но нет – ничего особенного. Зеленоглазый блондин лет тридцати. Вернее, был зеленоглазым – глаза едва сохранили цвет. Глаза эти – жуткие. Такие бывают только у тех, кто прошёл сквозь ад и оставил там всего себя. Глубокая морщина меж бровей, пара шрамов на лице – обычное для Зоны дело. Обычный был бы мужик. Если бы не был Старшим Братом. – Зачем ты здесь? – шепнула Рыжая. Губы её невольно скривились, обнажили клыки. – Просто выпить хотел, – пожал плечами Бродяга. – Уйти? – Да нет, – Рыжая тоже неопределённо повела плечом. – Хоть какая-то компания без всех этих мужских штучек. Бродяга тихо фыркнул. – Точно без этого. – Ты всё знаешь? – прямо спросила она. – Заметно со стороны? – Я всё понял. От тебя тем же фонит. Той же Силой. Монолит в самое темечко поцеловал, да? – Как и тебя. Но тебе это далось легче. – Не тебе судить. Рыжая отодвинула Бродягину водку в сторону, поставила вискарь в центр стола, положила рядом свои дорогущие сигареты – угощайся, мол. Бродяга кивнул – кажется, с благодарностью? Не разобрать. Он вдруг посмотрел на неё с такой тоской, что показалось – вот-вот взвоет. Рыжая вдохнула, да так и не смогла выдохнуть. Она узнала этот взгляд. Лютый. Выцветшие карие глаза, короткая стрижка, волевое, по-своему красивое лицо. Бродяга был похож на него, и не похож одновременно. Лютый смотрел на неё так же. Последний из тринадцати Старших Братьев на Ритуале – он один, казалось, видел в ней живое существо. В его взгляде она тогда прочла такую неизбывную боль и вину, что вспомнила: то, что с ней делают – преступно. Его взгляд пригвоздил её к реальности, не дал уйти в смерть, заставил цепляться за себя, рваться из оков колючей проволоки, кричать. Потому, умирая, она обратилась к Зоне – как к единственному божеству, способному её защитить. И Зона её защитила. – Почему? – Спросила Рыжая. – Почему ты на меня так смотришь? Почему он на меня так смотрел? Бродяга опустил глаза, нахмурился. Вцепился в столешницу так, что, казалось, ногти об неё сорвёт. Пальцы его побелели от напряжения. Сквозь зубы, тяжело выталкивая слова, он произнёс: – Палач и жертва едины в боли. Рыжая подавилась дымом. Не стала переспрашивать, просто ждала. Ждала, когда он пояснит. Он помолчал с минуту и продолжил: – Монолит хочет, чтобы страдали оба. Ты же знаешь, что он питается страданием? Поэтому Палачу... Будущему Старшему Брату, который должен забрать Силу, Монолит внушает что-то вроде любви к жертве. А потом – прямым ментальным приказом заставляет изнасиловать и убить. Убить того, к кому ты чувствуешь нечто… Очень сильное. Этого не забыть. – Зачем? – Удивилась Рыжая? – Для чего? – Я же сказал, – Бродяга кинул на неё колючий взгляд, – Монолиту нужны страдания. А Ритуал – это не просто убийство неверного. Это – принесение жертвы. Жертва должна быть чем-то важным, так? Иначе это не дар божеству, а фарс. Монолит заставляет людей делать вещи, которые нам глубоко противны – и Ритуал – всего лишь один из примеров. На алтаре умирает жертва, а над ней корчится Палач. Вот только он лишён возможности кричать. Рыжая не смогла ответить. Не смогла облечь это в слова. Просто отправила Бродяге мыслеобраз – она встаёт с алтаря, вся в крови и сперме, обезумевшая, сломленная. И Лютый – тот, кто только что терзал её тело, кто вскрыл её от паха до горла, расстегивает китель и накидывает Рыжей на плечи. Приобнимает её за спину и ведёт вперёд – отдать ей одежду, вернуть её мужчин и отпустить. Отпустить её в жизнь. – Да... – вновь нахмурился Бродяга. А затем добавил, – Думаю, Лютый позавидовал мёртвым. Он должен был тебя добить, но отказался. Он стал отступником. – Что-то вроде любви к жертве... – Рыжая заметила, что всё это время нервно теребила рукав своего плаща. – Всё равно не понимаю, с чего ты на меня так пялишься? Бродяга усмехнулся. – Хочу, чтобы на твоём месте была она. Чтобы это она выжила. Сидела тут и пила со мной, как будто я её не убивал. Я и правда не хотел её убивать. Вот и всё. Рыжая с минуту помолчала, укладывая в голове непослушные мысли, пережидая непонятно откуда взявшийся зыбкий холодок в груди. И вдруг отсалютовала бутылкой, произнося нелепый тост: – Ну, за то, что мы ушли. Щедро хлебнула из горла, занюхала рукавом. Бродяга забрал бутылку и сделал то же самое. Рыжая спросила: – А как ты выбрался-то? Бродяга ещё раз хлебнул из бутылки, закашлялся. – Сам не знаю. Чудо, наверное. Я долго к этому готовился. Но до сих пор не верю, что удалось. – Чудо... – Рыжая глотнула обжигающую жидкость. По телу стало понемногу расходиться пьяное тепло. А Бродяга продолжил говорить. Говорил он спокойно и увлечённо – так, будто они были давно знакомы. «Как ему, наверное, одиноко», – подумала Рыжая. – «Своим он такое явно не рассказывает. Почему? Не доверяет? Жалеет?» – Я хотел освободиться и вывести младших. Но представь – мне нужно было делать вид, что этого желания нет. Самому поверить, что не хочу свободы, что Монолит мне – отец, брат, сын и любовник. Но в тайне помнить: хочу уйти. Это как десять потайных карманов в сознании зашить. Уверен, Монолит рано или поздно нашёл бы мои тайны. Я просто оказался быстрей. – На твоём месте я не брала бы младших. Тебе не надоело тянуть ментальные поводки? – Неважно, – резковато бросил Бродяга. – У меня кроме них никого. И я им должен. Для них я был своего рода Монолитом. Монолит контролировал меня, я – контролировал их. Так живёт каждый Старший. Всё, что они пережили – моя вина. И только я мог их освободить. – Ну, за свободу, – Рыжая, не сдерживаясь, глотнула из бутылки столько, что опьянела в мгновение. – За свободу, – тихо повторил Бродяга. – И за Долг. А ещё – за человечность. – За человечность. А потом они молча пили. Бутылка опустела, наверное, за каких-то полчаса, и Рыжая дала Бродяге Ломоть Мяса, чтобы он сходил ещё за одной. Так они распили три бутылки на двоих, и до Рыжей вдруг дошло: надо валить! И как она вообще додумалась напиться в месте, где так много мужчин? Какой бес в неё вселился? Дура, она и есть дура. Ещё и со Старшим накидалась – это вообще ни в какие рамки. Ей бы ненавидеть его надо, убить каким-нибудь хитрым способом... А теперь – вообще не хотелось. Не было ненависти. Только понимание. – Палач и Жертва едины в го́ре, – подумала она и беззвучно засмеялась. Эта мысль показалась ей чертовски смешной. Она встала, шатнулась, схватилась за край стола. Кое-как выбралась в проход, споткнулась обо что-то. Разозлилась на себя и поползла вперёд: валить, быстрее валить! Кое-как встала на ноги и нацелилась в сторону дверей. Кто-то взял её за плечо железной хваткой – ни уйти, ни упасть. – Я тебя щас Гравиконцентратом приложу, – рыкнула Рыжая через плечо, и вновь попыталась освободиться. – Ты. Сдохнешь. Там, – приложил её фактами Бродяга. – И что?! – Рыжая развернулась и едва удержалась на ногах. Бродягино лицо двоилось-троилось и казалось до опизденения привлекательным. – Там хотя бы мужиков поменьше. И этих ваших нет… – Зато мутантов – полон двор. Сожрут и не подавятся. – И то верно, – дёрнула плечом Рыжая. – Но я всё равно пойду… Домой. Хочу домой. – Успеешь ещё. Пошли к нам. Проспишься. – Да ну тя в пень! – Рыжая дёрнулась, высвободилась, и опять как-то плавно растянулась на полу. В метре от неё вспыхнула мелкая Жарка – последствие испуга. Приложила бы ей Бродягу, да он тут при чём? Это мир был предательски шатким, никто ей подножек не ставил. – Я ж знаю. Вы все… Оттуда. Та…кое унесли… – Мы – больше не «Монолит», – терпеливо пояснил Бродяга, – Если ты не в курсе, мы – «Долг». – Мне-то не гони. – Не гоню. – Рыжая разглядела на лице Бродяги какую-то смутную, но честную улыбку. – Ты и сама – одна из нас. Так почему ещё не в Припяти? Рыжая задумалась. А действительно, почему? А потому, что Монолит, как божество — и не божество вовсе, а сволочь распоследняя. Рыжая знала об этом не понаслышке. Знал и Бродяга. Так что у них обоих – общий враг. – Лады, – решилась она. – Погнали! – Погнали? – Засмеялся Бродяга.– Поползли! Рыжая повисла на его плече и действительно поползла, едва перебирая непослушными ногами, постепенно сползая в пьяное беспамятство. Она не помнила, кто и куда её тащил, но, вокруг царил безопасный эмоциональный фон – никакой враждебности. Это успокаивало. Кровать была мягкой, реальность кружилась и сжималась в тёмную точку, и из этой точки лезли навязчивыми пауками неглубокие бредовые сны. Ей опять снился Юра, только теперь он был с ней в незнакомом деревенском доме. И какой-то он был странный – молчаливый, смурной. А ещё в этом доме она зачем-то белила потолок. «Вот же бред», – подумала Рыжая и вырвалась в реальность. Реальность ударила её молотком по голове. Голова заискрила болью, заболели и ссадины на ладонях, и сбитые при падении колени. Добарагозилась, пьянь несчастная. Смесь стыда и лени – отвратительное чувство. А ещё на неё кто-то смотрел. Бродяга. Услышал, что она проснулась, шепнул ментально: «рано ещё». – Не, – точно так же мысленно ответила она. – Я пойду. Спасибо, что приютил. И что всё рассказал. – Не за что, – она услышала в его мыслях тёплую ухмылку. – Хоть раз исповедовался добровольно. А ты – теперь живи с этим. – Уж как-нибудь переживу. Слушай, мне давно интересно… Если не хочешь – не отвечай. Но как твои-то тебя рядом терпят? У меня был знакомый монолитовец, из бывших. Так он от ужаса изводился при одной мысли, что встретит Старшего. А твои как? – Мои? – Бродяга на секунду замялся. – Мои – другое дело. Мы из одной группы, я им – не чужой. Монолит привязал нас, сделал семьёй. Если бы Лишний выбрался со своими, он относился бы к ним так же. – Сам ты Лишний, – буркнула Рыжая. И подумала: «сделал семьёй». Она подспудно чуяла, что все они – свои. Все шестеро, находящиеся в этой комнате, были ей даже больше «своими», чем Легендарные. «Одним миром мазаны», одной силой повязаны. Омерзительно. «Кругом свои», – подумала она. – «И все они — чужие». Одиночество, такое щемящее и безвыходное, тонко зазвенело в ушах. Хотелось к Юре. И она вернулась к Юре – насколько могла приблизиться. Даже вещей не собрала – просто испарилась сквозь стены, чтобы оказаться в своей норе. Никто сюда не придёт – Рыжая в пьяном сне окружила этот дом аномалиями. Не раздеваясь, она села на кровать, небрежно стянула берцы. Постаралась прочувствовать дом. Хотя бы осколок уюта найти, словно закатившийся под диван пазл, который не к чему пристыковать. Это — лучше, чем ничего. Раньше и этого не было.  За какие-то сутки, ещё при первой встрече, Вечный стал для неё "своим". Не по велению беспощадной Зоны, не по зову кровавого Монолита: в тот день Рыжая всем сердцем ощутила – однажды встретившись, они больше не будут друг другу чужими. Принадлежность – это важно. Человек не может долго быть один. А Рыжая вообще не выносила одиночества – рядом с ней всегда должен быть хоть кто-то. Хоть сам дьявол. На этот раз тульпа получилась почти идеальной. Только глаза пустые, но лицо – его. – Юра, – произнесла она. И ещё раз позвала, – Юр… Провела по лицу тульпы пальцами, повернула это лицо к себе. На неё воззрилась восковая маска без выражения. Даже когда Юра был мёртв, его лицо не было настолько… Никаким. Память человека не безупречна. Память Зоны – другое дело. Рыжая погрузилась в ноосферные слои, закрыла глаза. И увидела то, чего не хотела бы видеть – Юра стоял у могилы. Стоял и молчал. Взгляд полумёртвый – сквозь всё. Он похоронил вторую подряд женщину. Веронику. Ему почти нечего ей сказать – не будет словесных кружев. Он лишь присыпал односложным пеплом: – Не смог. Прости. Не смог защитить. Убили наймиты. Им не нужны были свидетели расстрела долговцев. Его тоже убили, но что толку? Он не ляжет рядом с Никой в холодную землю, не разделит смерть. Рэд, конечно, отомстит. И опять – что толку? Чёрный Сталкер никого не спасает, только мстит. Такова его природа. Здесь на не что злиться. Рыжая вынырнула в действительность, глянула на тульпу. Тульпа моргала и смотрела осмысленно, даже немного печально. Понимающе так. Почти как он. – Спи, Юр, – попросила она. И сама себе приказала: – Отсыпайся, Рыжая. Мыслеприказ сработал. Она отключилась.