Безымянные

В скупом вечернем свете из зашторенного окна бледнел сизый дым. Закат отгорел, оставив мягкий розовый отсвет по кромке подоконника. Рыжей было тошно от самой себя — чужие смерти оставили за собой не то дурное послевкусие, не то гноящуюся занозу поперёк души. Мучить тех, кто слабее — всё равно, что мухам лапки отрывать — гадкое занятие, глубоко ей отвратительное. Даже если эти «мухи» — бандиты и убийцы. Ей ли их осуждать? Хоть бы один насильник среди них попался или, на худой конец, монолитовец. Или насильник-монолитовец. Вот тогда она бы развернулась во всю широту души, а так… Так она была сама себе противна. К тому же, она опять была не в себе — крышу сносило начисто, с каждым убийством всё сильнее, и от этого факта было стыдно перед собой. Не за убийства и не за садистскую радость, а за слабость. Слабость перед чужеродной силой, засевшей в мозгах, слабость перед тем, что эта сила нашла и вытащила из подсознания. Это было не заткнуть, не унять – чудовищное желание разрушать — кого угодно, что угодно, да хоть саму себя. И с каждым днём Рыжая становилась перед этим желанием всё слабее. Теперь она не питала иллюзий. Видела, к чему дело идёт — Рэд был тому живым примером. Поломанный человек, изъеденный Зоной, словно мёртвое дерево, источенное жуками-короедами. Вот только... В отличие от него, Рыжая не продержится десяток лет в хоть каком-то порядке: с каждым она днём теряет себя всё быстрее. Ей нужно всё больше крови, больше страданий, больше ненависти и бессилия в чужих глазах. Если пару недель назад она ещё была почти что собой, а то, что она сотворила с Васей можно было бы списать на последствия стресса от монолитовского ритуала... Изнасилования, черт его побери, к чему и правда бояться этого слова — то теперь она и правда себя не узнавала. В чём удовольствие ломать кости какому-то кривозубому бандиту, расстрелявшему пару безоружных одиночек? В чём радость сжигать заживо наймита, который и вовсе потрошил чужие схроны — а своими руками никого и не тронул? Кому это поможет? А если и поможет, то точно не ей. Весь прошедший день Рэд нашёптывал ей имена из недоступных глубин Зоны и вновь исчезал непонятно куда, в неведомые измерения; обнаружить его не удавалось, да и не очень-то хотелось, пока жажда крови не утихла, сменяясь опустошением. И тогда Рыжая пришла в его дом, чтобы разбавить чужое одиночество своим. Она вздрогнула, качнулась на стуле: в спину впился взгляд. Голодный и тоскливый, но в то же время и затаенно-радостный, и предвкушающий, и задумчивый — устанешь разбирать его на оттенки. Захотелось завернуться в этот взгляд, как в шерстяной плед, затаиться и не двигаться — так от него было тепло. Секунду спустя на плечи легли холодные руки. Рыжая требовательно сжала ладони Рэда, призывно потянула вниз, к груди. Рэд хмыкнул. — Я вообще-то поговорить хотел. — Говори. Я разве мешаю? Рыжая задрала голову, залюбовалась на склонившееся над ней бледное лицо, на ледяной свет мёртвых глаз. — Всё хуже, чем я думал. — Я знаю. Эта дрянь всё сильнее, да? Рэд тихо вздохнул. — Она не срастётся с твоей личностью, как Зона срослась с моей. Она и мокрого места от тебя не оставит. Всё идёт к тому, что ты станешь её оболочкой, потеряешь себя. Может, даже к монолитовцам уйдёшь. Выхода я не нашёл. Попытаюсь ещё, конечно... — Да ладно тебе, — перебила Рыжая. – И так всё понятно. Как только выполню свой долг перед Зоной – убей. — Так легко? Рэд казался удивлённым. Он явно ждал чего-то от Рыжей — страха? Истерики? Злости? — Да, вот так легко. Она улыбнулась ему, и эта улыбка получилась искренней. К чему печалиться? И злиться не на что. Всю жизнь Рыжая чувствовала, что борется с враждебным миром. Не сдаваясь, не щадя себя и других, не останавливаясь, она зубами выгрызала себе право на жизнь, даже когда эта жизнь била её под дых и толкала в грязь. Но теперь, после недавних событий… Столько всего случилось за последние пару недель. Монолитовцы. Ритуал. Шмель и Хмурый. Потеря и возвращение памяти. Вася. Юра. Рэд. Чуждая сила и полное перед ней бессилие. Словно десять жизней прожиты, и память об этих жизнях лежит на плечах грузом нечеловеческой усталости, стынет в горле немым криком, раздирает грудь безудержным горем, огромным, неизбывным, невыплаканным.  Теперь хотелось просто уйти. Тихо, без слов и без слёз. И чтобы никто не провожал. Да, Рыжей не суждено умереть красиво. Она умрёт в безумии, но это не так плохо, как может показаться. Она-то упокоится, а вот Рэд похоронит её и будет дальше убивать – без возможности остановиться, без права выбора, без права убежать в смерть. И тоже будет съезжать в безумие – только другое, ему одному понятное, но бесконечно далёкое от человечности. Интересно, он вообще говорит с людьми, или только приговоры им зачитывает? Рыжей порой казалось, что он провёл все эти годы в полном одиночестве, а к ней словно вышел из глухого леса.  Многое выдавало в нём человека, давным-давно потерявшего связь с людьми: и странная манера речи, порой превращающая короткие реплики в длинные объяснительные монологи, и полная слепота в том, какие слова выбирать, чтобы не оскорбить собеседника, и стремление сразу решать всё силовым путём – будто другого выбора не существовало в принципе. И эти его странные поступки ещё – убил, чтобы сохранить ей жизнь, затем спровоцировал убить себя, чтобы… Чтобы что? Этого она до сих пор не поняла. Она выбралась из-за стола, встала вплотную к Рэду, положила руки на его плечи. Тонкая плащевка на этих плечах явно была лишней. Под ней, как Рыжая достоверно знала, пряталась не по-мужицки мягкая кожа, которую так приятно было гладить, сжимать и царапать. — Значит, у нас мало времени, — ухмыльнулась она, щурясь от слепящей синевы его глаз. — Давай проведём его приятно. Раздевайся. Рэд скупо улыбнулся. Поднял руку, будто в раздумьях, опустил ей на загривок, сжал жёстко, крепко и тут же отпустил, чуть огладил — словно передумал или извинился за что-то. Рыжая длинно выдохнула. Жест этот — странный, такой контрастный заставил её на секунду оцепенеть. В животе шевельнулась тревога, опалила холодком и тут же сползла вниз, вспыхнула чем-то иным: Рыжая часто путала возбуждение и испуг. За холодными пальцами по коже пробежали зябкие мурашки. Она улыбнулась – всё в порядке, мол, и сама принялась стаскивать с себя плащ, а за ним и потрёпанную футболку. Говорить больше не хотелось. Ничего больше не хотелось, только ощутить зыбкое, иллюзорное тепло, прижимаясь к тому, кто рядом, даже если он холоднее снега. Уйти в жаркое забытье, сбежать от себя любой ценой — и не думать, не говорить, не вспоминать. Слишком погано было... Всё. В настоящем, прошлом и теперь уже ближайшем будущем. На стол легла потрёпанная футболка Рыжей, туда же Рэд сбросил и свою, оставшись в одних берцах и перешитых заплатами чёрных джинсах. Он протянул руку, но Рыжая поймала его за запястье и замерла на мгновенье, любуясь. Мраморно-бледный, он смотрелся в темноте, как пятно света, притягивал взгляд. И к этому свету хотелось прикоснуться, с ним хотелось слиться воедино — в противоположность мраку комнаты, затирающему очертания предметов, съедающему цвета. И она приблизилась, прикоснулась: скользнула ладонями по его предплечьям, потёрлась носом о впадинку под ключицей, укусила за мочку уха, приподнявшись на цыпочки. Рэд обнял в ответ, притянул её к себе ещё сильнее, принялся оглаживать её плечи, руки, шею – невесомо и бережно, словно стремясь обвести каждую чёрточку, подарить нежность каждой клетке её дрожащего от холода тела. За прикосновениями протянулись дорожки поцелуев — томительных, неторопливых, нарочито ласковых. И Рыжая не знала, как на них ответить, только вцеплялась в его волосы, царапала спину и заполошно дышала, пока по её телу вслед за поцелуями бродили табуны щекотных зябких мурашек. И всё это было до странности неспешно и ласково — будто он специально тянул время или ждал, когда она решится. А она сильнее обычного замечала, что зажимается,  напрягается, и никак не может себя отпустить — так было всегда, так будет и сейчас. Но теперь ей казалось, что она боится напрасно. Что ей дарят ласку и нет других мотивов и намерений, только чистая и яркая взаимность. И что всё плохое, что могло быть между ними двумя, уже случилось, и теперь можно было ему... Доверять? Рэд мягко, но настойчиво подвёл её к столу — не разрывая объятий, не переставая гладить и целовать. Расстегнул её джинсы, потянул их вниз, и вдруг опустился на колени, обнял её за ноги и принялся целовать её живот, бёдра, колени – с таким искренним желанием и восхищением, что она сначала застыла, не понимая, что делать, а затем дёрнулась, отстраняясь. Рэд замер. Замерла и она, осмысляя. Что-то было не так. Не для неё. Нет, это она должна стоять на коленях. И её должны иметь – грубо, жёстко, без всяких прелюдий и нежностей. А от этих нежностей становилось жутко. От них Рыжая чувствовала себя уязвимой, хрупкой и… Любимой? От этого ей было неуютно, тревожно, почти что страшно. Словно привычный мир перевернулся с ног на голову, не оставляя ни ориентира, ни подсказки, как быть. — Ты чего? — спросила она, и сама не узнала своего голоса: таким он был безмятежным и мягким. Ей верилось, что Рэд её поймёт, и потому не было смысла грубить. – Странно это... Мы можем по-другому? Сначала он не отреагировал. Так и оцепенел на долгие секунды, не поднимая головы и не дыша. А затем пружинисто поднялся и негромко произнёс: — Надеюсь, тебе понравится.  И тут произошло странное. Она даже не успела ничего понять – только пискнула, когда резкая боль пронзила плечо и запястье, а за ноги внезапно куснула неожиданная, подлая подсечка. Рыжая потеряла равновесие. Крутанулась вокруг своей оси, ведомая чужой злой, жёсткой рукой, заломившей за спину её руку и вцепившейся в запястье, и, стремясь уйти от контакта, впечаталась грудью в стол. Услышала: — Если что не так – говори. И ощутила, как в неё медленно входит холодный и твёрдый член. Вот теперь всё было как надо. Не было пространства, чтобы увернуться, болела вздёрнутая кверху и вывернутая рука, и оставалось только закрыть глаза, выдохнуть, раздвинуть ноги и не зажиматься, чтобы не делать себе же хуже. Так было привычнее. Рэд сразу взял жёсткий темп и, вбиваясь в тело Рыжей, вбивая её в стол, двигался так, словно хотел причинить боль – хлёстко, рвано, с максимально возможной амплитудой. А Рыжая стонала в голос, ничего больше не стесняясь и не боясь — её имело хтоническое чудовище, самое сильное, самое страшное в Зоне, её имел живой труп, кровавый упырь, неупокоенный Палач — так чего теперь было страшиться, от чего себя уберегать? Наоборот — хотелось сильнее, жёстче, грубее, яростнее. И она сжимала мышцы, чтобы чувствовать всё острее, и подавалась назад, навстречу ритмичным толчкам, уже не замечая боли в заломанной за спину руке. А Рэд то рвался в неё, вцепляясь в её бедро до щемящей боли, то останавливался ненадолго и мягко гладил её по спине, то хватал её за шею до хрипа, до синеватых мушек перед глазами и вбивался в дрожащее от страсти тело, словно бы силясь его сломать, разорвать, уничтожить. Где-то в этом бесконечно растянутом мгновении, Рыжая словно бы встретилась с собой, поняла, осознала единственное на тот момент желание, вырвавшееся из подсознания, овладевшее телом. Желание самое правдивое и невыносимое. И, мучительно содрогаясь от нехватки чего-то важного, чего-то, что помогло бы ей забиться в сладкой судороге, она вжалась шеей в чужую руку и выдохнула: «убей». И выгнулась дугой, содрогаясь от разливающейся по горлу нестерпимой боли и оглушительно громкого, влажного хруста собственных позвонков. *** Было холодно. Изнутри, словно из самых костей, накатывали волны противной крупной дрожи. Спину кололи неровные камешки, тупая боль стиснула горло, мешая дышать. До этих ощущений ей что-то приснилось. Но сейчас — забылось, ускользнуло, будто тёплый майский ветер сквозь пальцы, оставив за собой зовуще-тоскливое послевкусие: вернуться бы... Но куда вернуться – в смерть? В щеку клюнула наглая дождевая каплища, и Рыжая распахнула глаза – оказалось, она лежала в центре Жарки. Чернеющий небосвод заволокло огнём, из огненного круга наружу сыпались мелкие блёстки-искорки. Она стиснула зубы, перевернулась на бок, сворачиваясь в позу эмбриона, но не от дрожи: под дых ударила такая беспросветная тоска, что хоть волком вой. И в этой тоске, как мёртвые рыбы в пруду, плавали какие-то оборванные, недооформленные чувства — горьковатая, стыдливая вина, задавленная молчаливая злость, колкое одиночество. Чужие чувства, которые их обладатель и не планировал скрывать. Он стоял спиной к Рыжей и, задрав голову в небо, молча смотрел на звёзды. — Дим, — позвала она. Получилось хрипло, едва слышно. Рэд обернулся, подошёл, сел рядом с ней, вытянув ноги. Сказал негромко: — Плохо, да? Иди обниму. Рыжая кое-как собрала себя в кучу, приподнялась, заваливаясь на его плечо, уселась к нему на бёдра, уткнулась в шею и тут же оказалась в стальном кольце чужих рук – так крепко он обнял. — Прости меня, — произнесла она с горечью. – Зря я попросила о таком. Это больно – убивать того, с кем спишь. — С кем спишь, — скрежетнул усмешкой Рэд. – Вот, как ты это называешь. Рыжая пожала плечами, потупилась. Она порой чувствовала к нему что-то – светлое, тёплое, сладкое, нечто вроде насыщения или счастья, но не умела говорить красиво, а о таком говорить – и в принципе боялась. Давно в подсознании отпечаталось – нельзя привязываться, а если привязалась – молчи, иначе хуже будет. Кому хуже, почему хуже? Она и сама не знала.  Но на всякий случай продолжала молчать. — Я серьёзно. Мне не следовало просить. И ты не должен… — Она нашла его холодные пальцы, легонько сжала, как бы ставя на словах восклицательный знак. — Когда я сойду с ума, ты не обязан меня убивать. Я видела, как страдал Семецкий, когда хоронил одну из своих. Не хотелось бы, чтобы ты чувствовал подобное. Чтобы ещё и убивал своими руками – это вообще ни в какие рамки… — Не жалей меня, Жень. Я уже чувствовал то же самое, — Перебил её Рэд. – И убивал своими руками. Так что ничего страшного со мной не случится. Я убил девушку Семецкого. В его голосе не было ни грусти, ни надлома – он просто выдавал информацию. Выкладывал слова, как фигуры на шахматной тоске. И всё же, Рыжая чуяла его эмоции – неназываемые, какие-то обрывочные и скомканные, словно обёрнутые в чёрный саван отчаяния и давно тлеющие под ним. Это было, словно послевкусие от забытого ночного кошмара – но непроходящее, давящее и больное. — Она была и моей девушкой тоже, — пояснил Рэд. – И я её любил. А потом… Что-то стало с ней твориться. Я и не понял сначала, подумал – Зона, стресс, но всё продолжалось, и со временем она начала сходить с ума. Не помню точно, сколько она протянула – месяца три, может… Тогда я был слабее как псионик и общего языка с Зоной у меня не было. К моменту, когда я нашёл причину, было уже слишком поздно. А Болотного Доктора здесь ещё не существовало… Он отвернулся, поднял голову к небу, будто ища подсказку, слово, которое объяснит всё за него. И закончил: — Это из-за меня. Мне нельзя быть рядом с нормальными людьми, мои пси-поля ранят и уродуют их. Моё место – среди изменённых Зоной, мутантов и монолитовцев. А вот с тобой всё не так безнадёжно. Поэтому я буду искать способ спасти тебя от безумия. А если не найду – значит, это моя вина. И мне за это отвечать. Тогда я убью тебя в последний раз. — Лучше пусть это будет твоя Зона. – Рыжая легко поцеловала его в уголок губы, — Ты не обязан делать… Всего. Рэд покачал головой. — Она не может. Наверно, это даже хорошо. Иначе она бы сразу тебя грохнула. А так… Я хотя бы отсрочил этот день. Он вновь отвернулся, и Рыжая ощутила, как слабеют его объятия. Потёрлась носом о его шею в неопределённо-утешительном жесте, требовательно подняла глаза, ожидая продолжения. И Рэд продолжил: — Я же тебе рассказывал. Она в принципе не способна убивать. А нас создала такими, что и захочет – не сможет, это тебе не мутантов переделать или свойства артефактов поменять. Она меняет мир с помощью выбросов. Мы же — устойчивы к выбросам. Такими мы и нужны ей – иначе поддались бы Её хаосу, каждый раз превращаясь во что-то новое, нестабильное и главное — бесконтрольное. Мы что-то вроде… — Рэд вгляделся в лицо Рыжей, будто оценивая, сможет ли она его понять, — Мы вроде самозапускающихся функций, в которых всегда одни и те же переменные. Зона не может поставить в нас точку, только я могу. Ты когда-нибудь учила программирование? Рыжая стыдливо улыбнулась: — С чего бы? Я же тупая. По мне что, не видно? — Честно — не очень, — серьёзно ответил Рэд. — Спасибо большое. Она рассмеялась. Рэд рассмеялся тоже – коротко и искренне, и Рыжая поймала себя на мысли, что впервые слышит от него настоящий человеческий смех. А Рэд вдруг затих, перестал дышать. На мгновение он словно исчез из реальности – Рыжая даже его эмоции перестала улавливать. А затем он заговорил – приглушённо, горько: — Знаешь… Когда мы встретились, я почти ничего не помнил о людях. О том, как с ними говорить. То есть, я их изучал и понимал в теории, но сам… Если мне что-то было от них нужно, я не мог придумать, что им предложить. Как будто забыл все языки, кроме языка насилия. А теперь... Может, слишком поздно, но я начал вспоминать. Спасибо тебе. Три дня никого не убивал. И столько лет не горевал… Ни по кому. Рыжая обвила его руками, уткнулась носом в его шею, пряча мимолётную улыбку. В груди росло счастливое чувство, редкое и оттого драгоценное: её похвалили. Рэд был благодарен, а значит, она убивала не зря. Не зря решилась помочь тому, кому помочь, казалось, невозможно. — Да мне не трудно, Дим, — Соврала она. — Напиши список имён – и я продолжу. *** К утру, вдоволь наговорившись с Рэдом, она забрала у него свой ПДА со списком имён и вновь отправилась убивать. Ей думалось, что так будет правильно. Хотелось сделать хоть что-то хорошее напоследок, до того, как монолитовская сила её окончательно изуродует, даже если это «хорошее» означало новые убийства. Эти люди умерли бы в любом случае, и смерть их в любом случае не была бы лёгкой. Но зато в ближайшие дни лёгкой будет жизнь Шухова, этого удивительного человека, с которым было так интересно говорить, которого было так приятно касаться. Рыжая не забывала – когда Зона приказала её уничтожить, Рэд отказал. А затем вернул память. Научил создавать аномалии и артефакты, научил сражаться. Да, он не всегда был к ней добр – но этого она и не ждала; благодарность всё равно перевешивала всё плохое. А засевшая в душе дрянь так или иначе призывала убивать. И, день за днём, Рыжая убивала. Убийства ощущались как нечто отвратительное и прекрасное одновременно. Сожжение Жарками, расчленение заживо, утопление в кислотных аномалиях, множественные переломы, повешение, расстрел… Способы не приходилось придумывать – стоило только начать, и Рыжая теряла контроль над собой. Она впадала в кровавый транс, теряясь в закоулках той части своей личности, что была отравлена Монолитом. И эта часть росла в ней, ширилась, разъедала всё светлое и радостное, заменяя примитивным, больным, животным и словно стараясь не оставить после себя ничего, за что можно было бы зацепиться, выплыть. Только слепую ярость. Но ярость вскоре отступала, Рыжая приходила в себя и просто шла вперёд, мечтая вытряхнуть из себя боль, стараясь не жалеть ни о чём; пока, успокоившись, не доставала ПДА и не переходила к следующему имени. А когда списки заканчивались, она возвращалась к Рэду, чтобы разделить с ним время, постель и беседу. Эти недолгие часы были, словно проблески света на поверхности чёрного озера. И на эти проблески она раз за разом выныривала из кровавой тьмы. Конечно, с ним всё было не было так, как с Вечным. Никогда и ни с кем не будет так, как с Вечным. Она часто приходила в его опустевший дом, создавала тульпу, оживляя воспоминания о нём. Бывало, засыпала в объятиях этой тульпы, когда было слишком тревожно и по-другому уснуть не получалось. Рыжей хотелось верить: даже когда от её личности ничего не останется, она будет помнить его. Лицо, глаза, голос, руки. Тепло и доброту. До самой смерти. И — она надеялась — хотя бы немного после. Но оставшуюся часть жизни она решила потратить на Шухова. И не винила себя за это: что плохого в том, что она чувствует нечто особенное к двум мужчинам сразу? Тем более, что одного из них она больше никогда не увидит. А Рэд вновь учил её разным вещам: создавать мутантов, управлять ими – на расстоянии и несколькими одновременно, сражаться с помощью пси-полей и при этом не падать от перенапряжения. Он часто хвалил её, но при этом казался задумчивым — будто не всё, что она делала, было для него в полной мере ожидаемым. От его слов ей было тепло, от новых знаний – интересно и весело, как от побед в компьютерной игре. Не хотелось, чтобы эти часы заканчивались, было страшно потерять эти маленькие победы, и ни о каком будущем теперь не мечталось, только об одном: застыть в этом странном времени, слушая добрые слова в объятиях ласковых рук, к которым Рыжая всё больше привыкала. Отпуская извечный страх, с каждым днём она доверяла Рэду всё больше. Так проходили дни, и она тихо радовалась тому, что в её жизни появилась хотя бы иллюзия стабильности, что на руинах прошлого выросло нечто, так похожее на покой. Но время шло вперёд, а с Рыжей понемногу творилось странное: её отчаянно тянуло в Припять. Стоило ей только оказаться в одиночестве без дела – между свиданиями с Рэдом и убийствами ради него же, и она рвалась к окраинам мёртвого города. Там, обшаривая мир пустым взглядом, она подолгу бродила в одиночестве, словно бы вслушиваясь во что-то далёкое, таинственное, зовущее и всё не решалась войти в город, помня, кого может встретить. Одним августовским днём всё изменилось. Тогда, захватив две бутылки пива в «Сто рентген», Рыжая скользнула сквозь пространство и оказалась в заросшей аномалиями многоэтажке у западной дороги в Припять. Там она планировала посидеть в тишине и почитать подаренную Рэдом книжку про приключения космонавтов на Марсе. Но, стоило ей только смести битое стекло с широкого подоконника, стоило только устроиться на нём и достать из рюкзака желанную стеклотару, как поблизости кто-то ментально завыл. «Недобитыш какой-то очнулся», — решила она и уже было собралась добить прямо так, не сходя с места, но… Что-то показалось ей необычным. Этот вой будто не принадлежал ни человеку, ни мутанту, а исходил из сознания чего-то среднего – как если бы между людьми и мутантами существовало промежуточное звено, покорёженное Зоной почти до неузнаваемости. Странное существо бессловесно плакало. Но не от боли и не от страха – из его чрева, из самой его сути выплёскивалось переживание потери настолько чудовищной, что её было не сравнить даже с гибелью всей обозримой Вселенной. Рыжая пошла на вой. Спустившись по сырой и покрытой бетонным крошевом лестнице, она вышла на улицу и отправилась к гаражам. За ними, на узкой тропке между кирпичной стеной и разросшимися кустами какой-то неведомой ягоды, стоял густой запах смерти. Рыжая подавила тошноту. Перед ней лежал покрытый свежей, ещё не высохшей кровью торс с торчащими наружу бивнями рёбер и разметавшимися по земле, как волосы по подушке, лентами сизых кишок. Беззвучно матерясь, она полезла в кусты, чтобы обойти его. Мельком подметила – голова размозжена, ноги чёрт знает где, справа валяется ещё одна оторванная – нет, определённо отгрызенная – рука в светло-сером камуфляже и тактической перчатке. Пару шагов спустя наткнулась на ещё одно свидетельство недавнего боя – из кустов торчал обкусок шеи, обрамлённый тёмным нимбом кровавой лужи. А вот дальше, шагах в пяти, явно был кто-то живой – лежал на колючих кустах, переломанный. И встать не мог, да и почему-то… Не хотел? Только завывал мысленно, бессловесно, как скотина неразумная. Рыжая подошла, склонилась, рассматривая. Невысокий худой паренёк в знакомой до боли светло-серой форме. Лицо, покрытое кровью – одна сплошная ссадина, этим лицом будто о стену чиркнули, как спичкой. И из этой ссадины на мир смотрели чистые голубые глаза, безумные, полные боли. Даже лезть в сознание не пришлось – из глаз само выплеснулось воспоминание: исполинская туша химеры, серая и страшная, бросается вперёд, на выстрел. Выстрелы глохнут, уступая хрусту костей. В тело коротко впечатывается боль и больше не уходит, только гудит и гудит на одной ноте. Всё тело гудит, как провод под напряжением, и сквозь гул постепенно проступает темнота. А после темноты – отчаяние. Без чёткого осознания, без намерений, даже без слёз – будто не человек его чувствует, а оголённый нерв, немой индикатор, способный только ощущать. То, что отвечало в нём за волю – ушло, погибло вместе со Старшим. – Ну привет, – сказала Рыжая и сопроводила слова медленными взмахами руки – вправо-влево, чтобы её точно поняли. – Что ты нахрен такое? Говорить хоть умеешь? Монолитовец моргнул. Разлепил сжатые губы, захрипел, сказал что-то едва слышно. Кашлянул, повторил: – Туман. Послушник. – Красивое у тебя прозвище, – невпопад бросила Рыжая. По спине побежали колючие мурашки: надо же, оно говорит. Зная, что у него в голове, в это верилось с трудом: из пустой черепной коробки на неё словно живой фарш смотрел. Мягкий, податливый и тупой – при нём с десяток свежих воспоминаний из «Монолита» – безграничная преданность братьям, слепая вера в божество, непонятные и мерзкие ритуалы. А потом – дорога из Припяти, да страшная скорбь о погибших «своих», и на этом – всё. Конец. А сейчас этот послушник даже обратно в секту не хочет – лежит себе, тоскует, боится… Мимоходом нашлась подробность, от которой Рыжей стало не по себе: парень знал, что он – консерва. Группа, которой его выдали, должна была воздвигнуть алтарь Монолита и закрепиться поблизости, между Припятью и Дикой территорией, минимум на две недели. Они не смогли бы принести на себе столько еды. Решение было простым. А для послушника это было так же естественно как то, что по утрам наступает рассвет. Погибнуть за Монолит было для него так же обыденно, как дышать – он просто знал, что так будет, и не боялся. Монолит за него думал, ходил и говорил, Монолит в лице Старшего решал его судьбу, и в этой определённости Туману было легко и спокойно. А теперь его Старший погиб, Монолит был далеко, и Туман обнаружил, что у него ничего нет, даже себя. Рыжая спрятала руки в карманы, опустила глаза. Вспомнился Вася. Что-то похожее с ним было, но не настолько страшное. Помнится, у него тоже были проблемы с принятием решений, и он во всём оглядывался на Рыжую. Она тогда его презирала за это. А теперь ей было стыдно. Стыдно и больно. Вася тоже когда-то был послушником. Он тоже потерял себя и пережил страшную промывку мозгов – стирание прежней личности подчистую. А ещё, если вспомнить слова Бродяги, он даже не мог сопротивляться, не мог сомневаться, пока был при Старшем. Как Бродяга тогда сказал? «Монолит контролировал меня, я – контролировал их.» По всему выходит, что монолитовцы и правда – почти что зомби. Байки не врут. И почему она раньше этого не поняла? Принимала их за обычных фанатиков, за простых сектантов, которые сами выбрали свой путь. Думала, что они всё понимали, когда убивали её. Что осознавали всё – от начала и до конца. Что наслаждались. А они – просто подчинялись. Как собаки. Как роботы без воли. А ведь она так их ненавидела. Их, этих злонамеренных чудовищ, этих сволочей, этих мясников… Несчастных сломленных людей, у которых отняли самое главное – свободу мыслей. С губ сорвался нервный смешок. От щекотных мыслей перехватило дыхание. Рыжая усмехнулась ещё раз, и ещё. И не смогла остановиться. Захохотала в голос, сгибаясь под тяжестью удушливого смеха, безудержного, нездорового. Из глаз брызнули слёзы, грудь сдавило икотой, но она продолжала смеяться, слыша себя как бы со стороны – и смех её звенел в вечерней тишине, распугивая сидящих на ветвях ворон, и всё не прекращался. А потом, откашлявшись и отдышавшись, она достала из кармана пистолет, сняла с предохранителя. Быстро прицелившись, бросила в воздух куцее «прости» и выстрелила Туману в голову. Ей было ясно как день – парня не спасти. Он не сможет жить сам. Здесь даже Болотный Доктор бессилен. Был бы он хотя бы младшим, как Вася – можно было бы попытаться. Но Монолит уже забрал его прежнюю личность, и ещё не помог отрастить новую. Это значило – без шансов. С того вечера Рыжая больше не боялась входить в Припять. В ней словно сгорел какой-то предохранитель, отвечающий за осторожность. Теперь она знала, кто такие монолитовцы. Знала, что они давно могли за ней придти, чтобы довести ритуал до конца, если бы только их бог этого захотел. Но их бог не хотел. И она начинала понимать, почему. Её так и так тянуло в Припять. Навязчиво, неумолимо. Монолит знал: для неё всё предрешено. И после того дня она стала всё чаще бродить по пустым улицам, заглядывать в заброшенные квартиры, прятаться в подвалах и подслушивать. Подслушивать их. Ей казалось, что не всё с ними так уж ясно. Словно не хватало какой-то детали, какой-то сокрытой от глаз правды, и ей мучительно хотелось постичь эту правду, понять, дотянуться или приблизиться хотя бы на шаг. И, пускай она подозревала, что это – лишь зов Монолита, маскирующийся под её собственное любопытство, перестать она не могла. День за днём она слушала, как они мыслили, как говорили между собой. Как действовали – решительно, без колебаний, что бы им ни предстояло. И как чувствовали: жгуче, живо, ярко. Единые во всём, они были счастливы своим безумным, нечеловеческим, страшным счастьем. И у них было всё, чего они хотели – они сами и их беспощадный и всемилостивый бог. Рыжая им завидовала. У неё не осталось почти ничего – только их с Шуховым странная связь. И спрятанная за семью замками непроходящая боль одиночества и потерь. Но Рыжая всё равно любила жизнь. Старалась запомнить каждый миг, каждую мимолётную радость, каждое новое чувство. Она уже не верила, что всё кончится хорошо. Знала – ещё немного, и её сведёт с ума Монолит. Или за ней придёт Зона, чтобы забрать долги. Зона пришла за ней двадцать четвёртого июля. В то утро Рэд разбудил её перед рассветом и, пряча глаза, произнёс: «Нам надо поговорить».