Безымянные

Шухов поднялся из земли на заросшей бурьяном поляне, оглядел кольцо безвредных «Пузырей», торчащих по кромке леса, как мины вокруг блокпоста. Удивился – от Рыжей он скорее ожидал «Жарок». Аномалии дремали – ни звука, ни вспышки в иссиня-чёрной ночи́. Лишь от того, что небо на горизонте уже начало светлеть, он смог разглядеть очертания бревенчатого домика, по окна вросшего в землю. Приблизился, остановился на пороге – осознал, что неровно и нервно дышит. Выдохнул весь накопившийся в лёгких воздух и замер, сливаясь с тишиной. Не хотелось заходить. Приоткрытая дверь казалась ему порталом туда, откуда не возвращаются, приманкой глубоководного удильщика, мерцающей во тьме. Но в то же время это был единственный путь. Зона всё просчитала. Не имея человеческого сознания, она с самого своего рождения изучала людей, и потому всегда знала, на что давить. А Шухов снова не мог ей отказать. Да, Зона обманула его, и он понял всё только сейчас. Да, скоро он разбудит Рыжую, а затем завершится та ветка вероятности, что началась с её появлением в Зоне. И, скорее всего, на этом завершится её жизнь. Но сегодня он не мог поступить по-другому. Он должен был начать эту цепочку событий. «Одноразовая» – вспомнил он гадкое слово, которое показала ему Зона, когда он спросил, почему эта девчонка такая – будто их с Вечным кривая копия. Тогда, почти три месяца назад, Зона только начинала мыслить словами. Теперь же она говорила с ним целыми предложениями – и для полноценного диалога ей осталось только найти себе тело. Рано или поздно она воплотится, а Шухов встанет рядом с ней и будет охранять её от всех угроз. Только нужна ли ей будет его защита? И как долго? Он давно понял ответ. Дверь поддалась, тихонько скрипнув. Он шагнул внутрь – медленно, нехотя, словно на плаху поднимался. На секунду показалось – вот-вот взбунтуется мёртвое сердце, застучит горестно, ломая рёбра, стремясь вырваться наружу – насквозь, назло. Но сердце молчало, только «Воскрешалка» холодила грудь. Оставляя на ступенях комья земли, он на негнущихся ногах спустился по лестнице. Проморгался – в глаза ударил свет керосиновой лампы, густой, маслянистый, на контрасте с облачной ночью показавшийся невыносимо ярким. Огляделся – всё осталось как прежде – когда здесь жил Вечный; Рыжая не тронула ничего. В центре единственной комнаты – тяжёлый стол, сваренный из стальных листов и прикрученный к полу болтами. У стены – занозистый шкаф из необработанной древесины. В углу – древняя печь, сложенная из добротного кирпича и неаккуратно, полосами побеленная, а у печи – узкая односпальная кровать. Рыжая спала на этой кровати в одежде, сжавшись в комок, обе руки пряча под подушкой – рядом с оружием. Шухов приблизился, склонился над ней. Всмотрелся, запоминая. Вьющиеся волосы цвета меди рассыпались, скрывая ломаные линии её лица – всегда усталого, тоскливого и злого, но всё равно по-юному красивого. По острому плечику, торчащему из горловины безразмерной серой футболки, разбрызгались мелкие веснушки цвета спелой рябины, сползли на тонкую шею, выцветая и бледнея. Из ярких губ, приоткрытых, словно для поцелуя, вырывалось тяжёлое учащённое дыхание – кошмары, что ли, ей снятся? Смотреть на неё было невыносимо. Но он смотрел. Думал: расколоть бы эту ветвь вероятности, располовинить, расщепить на тонкие нити и среди них найти нечто такое, чтобы все были живы, чтобы всё шло как раньше, вот только чтобы кроме них четверых ещё жила Пятая… Но он заранее знал, чем всё кончится. Давно усвоил – Зона всё равно заберёт то, что ей нужно. Вопрос лишь в количестве сопутствующих жертв. Под грудью угнездился тугой комок отчаяния, медленно вытягивая силы, мешая дышать. Он не мог заставить себя разбудить её. Просто не получалось. Лишь в голове тяжело ворочались гнетущие мысли. Два месяца назад, позволив Рыжей убить его, он хотел только одного – примириться с ней через чувство вины. Поделиться с ней своей палаческой болью, заставить её ненадолго ощутить, как ему живётся – цепной нежитью, проклятым палачом, изъеденным виной. Он хотел показать ей, каково это – терять себя и становиться кем-то иным, прощаясь с человечностью. Но всё снова вышло не так, как он хотел: вместо того, чтобы забыться вместе с ним, Рыжая заставила его вспомнить. Вспомнить, каково просто делать то, что любишь, не платя чужой кровью. Вспомнить, каково это, когда тебя ждут, когда с тобой говорят часами – и с радостью слушают; каково это, когда твоего тела касаются тонкие пальцы, и чьи-то тёплые руки смыкаются на плечах, даря объятия. Несмотря на то, во что Зона превратила его тело, несмотря на зло, что он причинил Рыжей, эта девчонка была с ним рядом. Она была доброй и искренней. Неделями она отдавала вместо него кровавый долг Зоне, и ничего не просила взамен. Он точно знал – ничего и не хотела взамен. Только хоть немного помочь ему перед тем, как ей придётся умирать. Шухов вдохнул пыльный воздух, прогоняя оцепенение. Краем глаза заметил – в тёмном углу зашевелилось нечто пси-резистентное, живое. Вгляделся и вздрогнул: на него смотрели глаза Вечного. «Тульпа». Рыжая звала этих тварей тульпами, видимо, считая, что они – то же самое, что таскал с собой Лишний. Шухов не говорил ей, что это не так – просто не было повода сказать. Он знал: настоящие тульпы наделены собственной волей. Чаще всего, воля эта – злая. Стоит только этой воле зародиться, и тульпа тут же пытается уничтожить создателя – чтобы не мешал. На памяти Шухова, такая дрянь четыре раза заводилась у бывших монолитовцев – все они жили несчастливо и крайне недолго. Но то, что сотворила Рыжая, было лишено собственного рассудка и, как Шухов подозревал, носило в себе осколок её сознания. У него же – эти её творения вызывали брезгливость на грани со страхом. В них не читалось ничего ни от Зоны, ни от Монолита – будто их создало нечто третье и за ненадобностью выкинуло на свалку ноосферной памяти, где, по странному стечению обстоятельств, их нашла единственная выжившая Старшая. Нашла и вдохнула в них жизнь. А это «третье» – самым краешком видное, вилами по воде писанное, Зона прятала внутри осколка Ноосферы, что откололся во время Второго Взрыва. Зачатки самосознания. Разумный фасад над хтонической частью. Шухов был уверен – именно этот несформировавшийся до конца прототип разума Зоны и породил Жениных «тульп». И сделал это не просто так. Рыжая заворочалась в постели, приоткрыла осоловелые глаза. Резко села, дёрнула нож из-под подушки и тут же отложила его в сторону. Сощурилась: – Дим, ты чего тут? Напугал… Шухов грустно улыбнулся ей, выходя из ступора. Ответил: – Нам надо поговорить. Это важно. – Он потёр переносицу – по лбу располза́лась, прямо как при его жизни, тупая противная боль, – Я давно спросить хотел... Ты когда-нибудь замечала, чтобы от мертвецов фонило странным пси-полем? Нетипичным таким, ни на что не похожим. Они будто ещё полчаса мыслят. Но мысли эти не услышать – просто знаешь, что у них там процесс идёт. Рыжая нахмурилась недовольно, сказала: – Нашёл время, – Посмотрела на него и осеклась: что-то такое увидела в его лице, что поняла – вопрос не праздный. – Да нет... Ни разу такого не было. Я бы тебе рассказала о таком. А что? – Так и думал, – ответил Шухов. – Значит, я один это чувствую – я ведь тоже мёртвый. И монолитовцы об этом поле явно не знают… А сейчас послушай меня внимательно, пожалуйста. И не перебивай. Прежде, чем начать рассказывать, он ещё раз прогнал в своей голове недавние события. Скривился, словно коснувшись чего-то острого и порезавшись о край: воспоминания были гадостно-горькими, как перезревшая октябрьская полынь, которую Болотный Доктор часто добавлял в свои обезболивающие порошки. … К полуночи Шухов закончил отмываться от Жениной крови. В этот раз, обнимаясь с ним после жаркого соития, она впервые за последние месяцы не удержалась – отвернулась, достала нож. Стыдливо опустив глаза и закусив губу, поддела себе кожу у ключицы и направила лезвие внутрь под прямым углом – стремясь достать сквозь тонкую прослойку жира и багровый тяж мышцы. Разрезая плоть, тихонько заскулила от боли, бросила стыдливый взгляд из-под опущенных ресниц. Медленно, будто увязая в густой смоле, нож тащился за её рукой в сторону маленькой острой груди, оставляя за собой толстую струю резко пахнущей крови. В какой-то момент кровь хлынула фонтаном – видимо, нож пересёк крупный сосуд; Шухов ощутил, как на его руки наползает тёплое, мокрое. Но он не разомкнул объятий. Не отстранился, даже глазом не моргнул. Он всё понимал. Когда на тебя давит превосходящая сила – ты сгибаешься или ломаешься. По-другому не бывает. Рыжая сдерживалась при нём, сколько могла. Теперь – видимо, не могла. Он помог ей – положил ладонь поверх её ладони и чуть надавил, углубляя рану. Повёл нож вниз, и Рыжая изогнулась, задрожала, закатила глаза. Дождавшись, когда она затихнет, он молча отпустил её руку, снял с себя Воскрешалку и бросил ей на грудь – пусть рана зарастает без лишних страданий. Затем, так же молча, поднялся и ушёл отмываться к реке Припять, где залёг на глубину и час болтался без движения, отдаваясь плавному течению и пропитываясь запахом ила – этот запах хорошо перебивал кровь. На душе было так пакостно, что не хотелось даже дышать. Выйдя на берег, замёрзший и злой, он долго сидел на осклизлой кривой коряге и смотрел, как лениво утекает вдаль вода ночной реки, чёрная и блестящая, как жучий панцирь. А к двум часам ночи – пошёл к Монолиту. Подумал – может, это чудовище и само не против забрать то, что у него нечаянно украла Рыжая. Может, оно знает, как извлечь силу Старших Братьев, не убивая носителя. Других вариантов не осталось – Шухов каждый день искал ответ, но не находил. В «Саркофаг» он заходил через виварий. В этом рукотворном аду, с пола до потолка обложенном кафелем, как нескончаемая операционная, ставили опыты на людях учёные О-Сознания. Среди кипенно-белых стен, остро пахнущих хлоркой, под равнодушными взглядами монолитовской охраны, Шухов стал искать. Болезненно морщась и избегая взглядов в глаза, он спешно прошёл сквозь каждую операционную и каждый стерильный бокс, проверил каждого подопытного. Были там дети – где плачущие, а где – напуганные и тихие, женщины – крикливые и апатичные, молодые и старые; были и мужчины, все сплошь среднего возраста, понурые, бледные и худые, напоминающие ни то рабов, ни то заключенных – на них-то и испытывалась основная масса препаратов, как на наиболее подходящих объектах. Но среди всех этих людей, которых за людей здесь, конечно, не считали, никто не был заражён Силой. И это было логично – Монолит, скорее всего, из чувства самосохранения хранил её внутри секты; но проверить, проводят ли с ней опыты, однозначно стоило. Почти на пороге самой крупной монолитовской базы, в слепом тупике между боксом, где скрючилась на матрасе облитая кислотой, а затем регенерантом девушка лет двадцати и пустующей после мертвеца палатой, Шухов остановился. Прислушался, отшагнул назад. Окружающее пространство звучало странно, словно в слаженную игру оркестра затесалась тихая, едва слышная фальшивая нота. Виварий гудел от страдания, как чугунная труба от удара кувалды. Прочные стены его, казалось, готовы были вот-вот лопнуть от переполнявших их ментальных криков, сливающихся в многоголосый рёв. Но совсем рядом угнездилась несвойственная этому месту тишина и пустота. Как шероховатость на безупречно гладкой поверхности, она раздражала и перетягивала на себя внимание. Шухов вышагнул с обратной стороны стены – в такой же тупик. Встретился глазами со стоящим по струнке монолитовским младшим, охраняющим какой-то хромированный шкаф. Цепкий взгляд прозрачных глаз заметался по стенам, младший торопливым движением нацелил автомат, взвёл курок, но на этом остановился. Шухов слышал, как барахтаются в его голове невнятные панические соображения – от страха к агрессии и обратно, но парень не глупил и стрельбу не начинал. «Расслабься», – шепнул ему Шухов и легонько придавил пси-волной. – «Ни к чему поднимать тревогу. Твои командиры и так меня слышат.» Автомат звонко лязгнул, стукнувшись о кафель. Секунду спустя младший стёк вниз по стене и разлёгся на полу, подложив для удобства руки под голову. Его рот растянулся в громком зевке – парень явно понял команду «расслабиться» по-своему. Шухов перешагнул через него и уставился на то, что выглядело, как шкаф. Обычный металлический прямоугольник с дверцами из нержавейки и прорезиненными ручками. Вот только «шкаф» этот поглощал пси-волны, как чёрная ткань поглощает свет – и болезненный ментальный фон, щедро расплескавшийся по виварию, у его стенок плавно затухал. Настолько плавно, что было ясно – вокруг фонило ещё и пси-полем, маскирующим этот агрегат от посторонних псиоников. Удивительно, как Шухов вообще заметил эту штуку, настолько она была неприметной – просто тихий угол среди жужжащего людского улья. Если бы не близкое расстояние и лёгкий перфекционизм, из-за которого всё кривое, косое и неподходящее бросалось ему в глаза, Шухов прошёл бы мимо. Дверцы шкафа поддались легко, распахнулись без единого звука. На Шухова глянули водянистые и бледные, словно затянутые бельмом, глаза. Существо, маленькое и тощее, было наряжено в подобие смирительной рубашки – короткую тунику с лентами рукавов, завязанных за спиной. Костлявые нижние конечности торчали из-под него, как поломанные сучья из-под ствола срубленного дерева, и по одному их виду было ясно – встать существо не сумеет. Землистый цвет его кожи обманул Шухова, и тот не сразу понял – перед ним – ребёнок. Человеческий ребёнок с выцветшими, как у сектантов, глазами – пока ещё сонными, несфокусированными, и потому неспособными к гипнозу. Шухов резко захлопнул дверцы и беззвучно выругался. Отметил про себя, что ещё вернётся и разберётся, как работает эта штука. А главное – с какой целью её будут применять, потому что ни одной разумной версии он пока представить не мог. Сбитый с толку и ссутулившийся от тяжести увиденного, ненавидя себя за вынужденное бездействие, он направился дальше: туда, где крики жертв перебивал равномерный гул сотни схожих разумов, растопленных и сплавленных в нерушимое единство. Штаб «Монолита» встретил его знакомым ментальным фоном. Место, к которому невозможно привыкнуть, каждый раз било под дых, норовя свалить с ног и размазать. Человеческое страдание здесь не просто звенело в воздухе – оно физически давило, ломало, сплющивало, словно толща воды на дне Марианской впадины. И Шухов не сопротивлялся, осознавая бессмысленность. Просто каждый раз пропускал всё это через себя, пока шёл напрямик, сквозь все препятствия, легко минуя вооруженные до зубов КПП и одиноких часовых, бродящих по гулким коридорам. На контрасте с привычной для Зоны разрухой, порядок здесь царил невероятный. Стены, некогда испещрённые пулевыми норами и плесневеющие от влаги, теперь стали ровными, гладкими и одинаково тошнотворно-серыми. Все комнаты и переходы освещал ровный свет ламп, свисающих с потолка. Шухов знал – спонсоры вивария и секты привезли спецов с Большой Земли, после чего АЭС зажила новой жизнью, снабжая всю Припять энергией. В корпусах Станции даже заменили весь трубопровод – когда-то осыпающийся на пол ржавой трухой, вскоре после Второго Взрыва он уже блестел полированной нержавейкой, местами переходящей в полипропилен. А вместо рваной сетки-рабицы, преграждающей проходы мимо многочисленных КПП, сектанты натянули сплетенную в тот же узор, крупными ромбами, бритвенно-острую колючую проволоку. Шухов каждый раз поглядывал на неё с внутренним содроганием – слишком живо представлялось, как её скручивали голыми руками пустоголовые послушники, и как затем закрепляли на металлических каркасах старательные младшие – само собой, без перчаток. Боль здесь была в почёте. Болью кормился Монолит. Быть может, поэтому это чудовище когда-то позволило учёным остаться и вырастить под его брюхом зияющую язву вивария. И, определённо поэтому, через каждые двадцать метров здесь стояли алтари. Гиперболоидные конструкции, собранные из всего, что сектанты находили в Зоне – ржавых арматурин и труб, поеденных жуками досок, бордюрных блоков и прочего радиоактивного хлама, соединённого колючей проволокой. Этой же проволокой к алтарям приматывали жертв, оставляя умирать долго и мучительно – причём, самыми разными способами: у Старших никогда не было проблем с фантазией. В Припяти эти алтари стояли вместо вышек сотовой связи, пропуская через себя не только волны тех частот, на которых работали ПДА, но и сам голос Монолита – неумолкающий, способный подчинить себе любое живое существо. Проходя мимо этих вышек, Шухов вздрагивал и кривился от пси-волн, ввинчивающихся в мозг, как тонкие свёрла – с ним говорил Монолит. «Я жду тебя. Всегда жду», – будто электрический разряд, прошили его слова, когда Шухов прошёл в метре от малой – чисто символической – вышки, к которой так же чисто символически пришпилили одного единственного посаженного на кол сталкера. Судя по безумию, которым разило от сознания этого несчастного мужика, умирал он уже минимум сутки. «Знаю, что ждёшь», – проворчал Шухов, храбрясь перед встречей. – «И знаю, зачем. Обойдёшься.» «Ты устал отвечать за всё», – всплыли якобы из подсознания слова, сказанные Шухову голосом, обманчиво похожим на его собственный. В тот же миг он краем глаза заметил в очередном дверном проёме пятно – яркое, как багрянец осенних листьев. Не стал оборачиваться – и так понял, что там висит кто-то без кожи, и этот кто-то – далеко не один. А Монолит всё продолжал: «Ты устал ненавидеть себя. Ты устал убивать. Ты мог бы жить иначе…» «Я мёртв», – хватаясь за свои возражения, как за соломинку, ответил ему Шухов. – «Я уже никак не могу жить. А отдохну, когда в землю лягу». «Для Зоны ты – раб», – Загрохотало в голове, когда Шухов подошёл к главному – и самому крупному – святилищу, в считанных метрах от Монолита. – «Стань моим, и я подарю тебе свободу». «Видел я твою свободу», – Хмыкнул Шухов. – «Лучше уж палачом…» А в висках вместе с пульсом застрочило пулемётным огнём: «Все покинут тебя. Все умрут из-за тебя. Всем ты надоешь. Ты дорог мне и только мне…» Идти оставалось недолго. Но чем ближе, тем труднее. Он уже не мог отгородиться от наведённых мыслеобразов, бесконечно зовущих и желанных – где он был снова живым, снова человеком, где его любил и ждал кто-то размытый, но кажущийся знакомым до боли. Там, в этом счастливом Нигде, Шухову уже открылись все тайны Зоны и он ничего не был должен взамен. «Один. Два. Три…», – начал он считать шаги. Упрямо замотал головой, прогоняя видения. Сосредоточился на ускользающей реальности, попытался нашарить в пространстве точки опоры. Напомнил себе: слева от него, отгороженное толстой металлической стеной и гермодверью, истекает пси-полем, как гноем, самое страшное место в Зоне. Огромный зал, увитый колючей проволокой, как небо мегаполиса – проводами. И на этой проволоке болтаются, словно мухи в паутине, уже не люди – тела. Несколько десятков ещё живых тел. Шухов прислушался к ним. Только они сейчас могли заткнуть Монолит, только они имели значение. Они напоминали о том, кем Шухов уже был однажды. И кем он мог вновь стать – стоило только сдаться. Он слушал женщину, которая бессмысленно вращала глазами по сторонам, силясь понять, где её руки и ноги и почему они так болят, если их уже отрезали. Слушал мужчину, который истекал слюной от запаха собственной обожженной плоти – тот не ел уже несколько дней, а боли давно не чувствовал. Он слушал семнадцатилетнего пацана, которому прямо сейчас забивал гвозди под ногти монолитовский Патриарх – Старший над Старшими, и этот пацан плакал навзрыд и отчаянно пытался вспомнить слова молитвы, которым его учили в воскресной школе – в далёкой жизни до Зоны, которая ему, наверное, приснилась. А ещё Шухов слышал мертвецов. Остаточные процессы в свежеумерших мозгах, напоминающие тихие помехи в радиоэфире. Он не единожды сталкивался с этим – бывало так, что даже после остановки кровообращения что-то заставляло клетки человеческого мозга «думать» ещё полчаса – и это работало не так, как у зомбированных: всё вскоре затихало само. Он не знал, по какой причине это затрагивает только некоторые трупы – не смог найти логику. Но каждый такой случай привлекал его внимание. В этот раз мертвецов было двое, и один из них... Шухов чуть было не споткнулся. Его словно ледяной водой окатили – даже голос Монолита притих, отдаляясь, становясь невыразительным. Один из мертвецов источал слабые пси-волны. Такие же, как – Шухов точно помнил – сопровождали его друга и при жизни. «Как?» – вырвалось у Шухова. – «Как это?!» Не замечая ничего вокруг, он сквозь все препятствия – стены, проволоку, тела́, бросился к источнику поля. Это не могло быть правдой. Наверняка совпадение. Просто похожие пси-волны совершенно другого… Навстречу ему выступил Патриарх. Не говоря ни слова, ударил направленной пси-волной – мощной, громкой, оглушающей, как гранатомётный выстрел. Шухов споткнулся, упал на одно колено, схватился за раскалывающуюся от боли голову. Он этого не ожидал. Никогда, ещё ни единого раза, монолитовцы на него не нападали. Он просто не был готов. В глазах всё плыло, в голове шумел прибой. Сквозь багровую муть Шухов посмотрел на напавшего – тот даже не изменился в лице; от него повеяло такой мощью, что стало очевидно – он готов прихлопнуть Чёрного Сталкера, как мошку; более того – уверен, что сможет – он в святилище своего бога, здесь он неуязвим. А за спиной его висел со свернутой на бок головой и синюшной сломанной шеей, весь обагрённый кровью, давний друг Шухова. И, несмотря на десять минут назад состоявшуюся смерть, источал слабое пси-поле. «Где же ты был», – только и успел подумать Шухов. – «Где они тебя прятали, что я тогда тебя не нашёл?» Попытался встать, но его ударили вновь – оттуда, где, как Шухову казалось, никого раньше не было. Да так ударили, что первая атака показалась теперь лёгким поглаживанием. Он успел было подумать, что нужно отразить удар, но мысль оборвалась, не успев сформироваться: ещё одна пси-волна вытряхнула из него разум, как последнюю сигарету из пачки. Перед тем, как потеряться в пространстве, Шухов понял – через своего самого сильного слугу на него ополчился сам Монолит. Мир качнулся, навстречу Шухову устремился холодный бетонный пол. В голове что-то оглушительно хлопнуло, лопаясь. И стало вдруг так легко, хорошо и радостно, как ни разу в жизни, а тем более после смерти не бывало. Вставать не хотелось. Да и был ли в том смысл? Распластаться в тени Великого и ползти, ползти к далёкому свету, не смея поднять головы казалось в высшей степени правильным. Шухов понял, что Монолит был прав. Всегда прав. Что Он звал его, неразумного, не просто так – не в слуги и не на алтарь, а как равного, как единственного, способного воспринять Его знание, услышать Его настоящий, сокрытый голос. Живые не были к этому способны — их разумы, хрупкие и ограниченные легко ломались под малейшим пси-воздействием; потому они и превращались в зомбированных сектантов. Другое дело – он, Чёрный Сталкер, первый от Монолита – тот, кто впервые напитал Монолит своей кровью; тот, кто поглощает волны Выбросов, как батарейка – ток, тот, кому даже аномалии не причиняют вреда… Если Шухов останется здесь, если примет щедрую, протянутую к нему руку Божества, если осмелится впустить в себя Его свет, то больше никогда не будет знать одиночества. «Что-то не так! Не так! Не так!» – панически зачастило в мозгах, будто детектор вблизи аномалии. Тяжело, медленно, Шухов отодвинул Монолит на периферию своего сознания. Едва стало легче, как вспыхнула сигнальной ракетой первая разумная мысль: «Вали!» И Шухов свалил. Он даже не знал, что так умеет. Просто мир вдруг застыл и выцвел, теряя краски. Всё стало двумерным – сбежавшиеся к нему монолитовские алтарники, умирающие жертвы, колючая проволока и серые стены теперь напоминали чёрно-белое кино на плоском экране монитора. А затем – молниеносно затёрлись все детали, зрение замылилось, будто картинка, теряющая качество, всё погрузилось в туман… И вот уже Шухов лежал на земле посреди Рыжего Леса, а с чёрного небесного полога на него смотрели, поблёскивая, серебристые гво́здики далёких звёзд. …Хриплые слова падали сквозь тишину, ровно складывались друг за другом, как шпалы по рельсам, и Шухову казалось, что их произносит кто-то другой – спокойно, с расстановкой, будто начитывает набившую оскомину книгу, концовка которой давно всем известна: – Монолитовцы не позволили забрать Семецкого, вместо этого – напали на меня, и я отступил. В одиночку я с ними не справлюсь. Вдвоём – можем попытаться, ты же пси-резистентная. Наверно, тебе интересно, с какой стати они вообще посмели его коснуться? Я почти уверен, что знаю ответ. Два месяца назад вы с ним объявили монолитовцам войну. Нейтралитета между Зоной и Монолитом не стало. Получается – Монолит ответил, и теперь не отступится. А Семецкий – не просто наш с тобой друг. Он принадлежит Зоне. Шухов кашлянул, собираясь с мыслями и глухо договорил: – Нам не остаётся ничего другого, кроме как уничтожить Монолит. Затем поднял глаза, бросил на Рыжую обеспокоенный взгляд. Что она скажет? Что сделает? Поняла ли вообще, о чём он говорил – или ещё толком не проснулась? Повисла вязкая тишина. Стало слышно, как за забитыми фанерой окнами рокочет порывистый ветер, горстями швыряя на крышу дождевые капли. Шухов и не заметил, как начался дождь. Рыжая сидела на кровати, свесив на пол одну ногу в дырявом шерстяном носке и невидящим взглядом смотрела сквозь пространство. Долго, как в замедленной съёмке, наползала на её лицо дрожащая улыбка, а глаза тем временем заметались по комнате, наливаясь каким-то непонятным чувством – ни то тихим бешенством, ни то задавленным горем. Наконец, она сосредоточила свой взгляд в одной точке и наставила его на Шухова, как оружейное дуло. Коротко, ребячески хихикнула. Спросила: – Ты чё, Дим, приколоться решил? Шухов покачал головой. – Таким не шутят. Лицо Рыжей, в приглушённом свете керосиновой лампы казавшееся восковым, вновь пришло в движение. По нему рябью, как судорога, пробежала гримаса ужаса, выбелила черты до меловой бледности – безумная улыбка стекла вниз и растаяла, уголки губ опустились, искривляя линию рта. Широко распахнулись глаза, зрачки сузились в едва заметные точки и взгляд её снова застыл, направленный за плечо Шухова – так, будто она говорила не с ним, а с кем-то ещё, стоящим позади. – То есть... – Надтреснутым голосом произнесла Рыжая, – То есть... Ты хочешь сказать, что всё это время... – По ушам хлестнул пронзительный звук – это по спинке кровати заскрежетали, ломаясь, её ногти. – Всё это время, – Затихая, переходя на хриплый шёпот повторила она. – Пока я тут с тобой трахалась. Пока по Припяти гуляла. Пока хрен знает чем ещё здесь занималась... Из-за меня… – Нет, – перебил её Шухов. – Не из-за тебя. Я пропустил этот грёбанный шкаф, когда искал Семецкого. Иначе мы бы сразу всё знали. Рыжая опустила глаза. Губы её крупно дрожали. Дрожали и руки – она подняла их к лицу, рассматривая, будто в первый раз видела, а затем вцепилась себе в волосы до побелевших пальцев. Воздух взрéзал тонкий и резкий, как скрежет металла по стеклу, крик. Шухов молча ждал, когда она успокоится. А в голове навязчиво стучало: «вот видишь…» «Вот видишь, как можно было с ней договориться. Не ножом. Сколько дней она его знала? Хотя бы месяц наберётся? Считает, что была для него особенной. Может, и была. Такой же особенной, как те четыре женщины, которых он уже похоронил. От них она отличалась только одним – бессмертием; по крайней мере, Семецкий верил, что Зона её не отнимет. И не жалел для неё добрых слов.» А Шухов не умел говорить красиво. Даже при жизни. Слишком долго искал слова, часто застывал в нерешительности, когда дело касалось человеческих отношений. Вот и сейчас – не знал, что сказать. Крик оборвался за какие-то секунды, но Рыжая всё сидела, вцепившись в волосы, ссутулившись под тяжестью правды и слепо уставившись в пространство. И тут что-то переменилось в ней: она разжала пальцы, склонила голову набок, будто к чему-то прислушиваясь. Медленно, как сомнамбула, встала с постели и текучим движением перешла к забитому окну. Там остановилась и спросила: – Так что, ты идёшь со мной? – Помолчала секунду, о чём-то размышляя и добавила: – Я уйду туда в любом случае. Это я закинула его в ту аномалию. Мне и расхлёбывать. Голос её стал холодным и каким-то чужим. В углу расслоилась на жирный чёрный пепел молчаливая «тульпа» – хозяйка уничтожила её. Видимо, поняла – если сейчас уйдёт, может не вернуться. – Конечно, я иду с тобой, – ответил Шухов. – Ты так ничего и не поняла, Жень? «Пузырь», через который шёл Вечный, поменял своё направление не просто так – дело не в Выбросе. Зона вскормила его Монолиту. Всё это – чтобы нашими с тобой руками убрать давнего врага. Она обманула нас. А Семецкого – использовала, как наживку. – Будь она проклята, – Не оборачиваясь, тихо и буднично произнесла Рыжая. Её взгляд был прикован к закрытому окну. Она чего-то ждала – и Шухову тоже на миг показалось, что в это окно кто-то должен постучать условным стуком – скоро, и минуты не пройдёт. Воздух в доме наэлектризовался, стало тяжело дышать. Шухов кивнул. И, преодолевая себя, повторил: – Будь она проклята. По бревенчатым стенам прокатилось эхо далёкого рокота. Приближался Выброс.