Безымянные

Выброс набухал на горизонте ядерным грибом. В этот раз грохотало так, будто на них двоих нёсся поезд с парой сотен вагонов — и гремел, лязгал, гудел, готовый раздавить всё на своём пути, смести, изрезать стальными ножами колёс. Под ногами стонала, содрогаясь, земля. Шухов оглянулся — метрах в десяти поблизости взрывом артиллерийского снаряда рванула молния, подожгла высокий — до бунтующих небес — тополь. Рыжая даже не пошевелилась — она смотрела сквозь кровавое марево, сквозь поднятую аномальным ветром пыльную бурю — вверх. На укрепточку у входа в "Саркофаг", где на плоской крыше корчился, схватившись за голову, монолитовский пулемётчик. Он должен быть устойчивым к Выбросу, как и все сектанты, но сегодня... В свете языков пламени Рыжая казалась безумной ведьмой — её лицо — дикое, страшное, со стеклянными глазами, смотрело вперёд и сквозь реальность, растрёпанные волосы развевались на ветру, как подожжённое знамя. Секунду назад она, толком не одевшись — в одной футболке, джинсах и берцах, рассовала Нож и пистолет по карманам, навесила на себя автомат и коснулась Рэда, перетаскивая его сюда. А теперь смотрела во мглу Выброса так, будто видела что-то за пределами, за горизонтом. Шухов думал о том, что должен был её остановить — теперь враги увидели их, враги готовы. А они двое — стоят, как столбы в чистом поле — стрелять удобно. За их спинами расстилался непролазным буреломом Рыжий Лес, впереди — за забором из бетонных блоков — возвышался «Саркофаг». Но монолитовцы пока и не думали нападать. — И что ты собираешься делать? — Не скрывая скепсиса в голосе, спросил Шухов. — Вернёмся, обсудим всё. Нужен план. — Монолит молчит... — Невпопад бросила Рыжая. — А должен бы наоборот — говорить громче. Этот Выброс ощущается странно. — Знаю, — Рэд кивнул ей, — И что теперь? — Такой же Выброс был, когда меня приносили в жертву. Он помешал им. Им стало больно. Шухов этого не знал — монолитовское пси-поле надёжно укрыло от него то, что случилось тогда с Рыжей. В воспоминаниях Бродяги он видел, как проводится этот ритуал. О Рыжей в этом контексте — знал только, что она выжила. Но как именно она избежала смерти, он мог только догадываться. — Вот значит как. «Им стало больно». Зона помогает, — Он задумался, прикидывая, каким оружием сражаться, если выходить прямо сейчас. — Мы можем переместить сюда мутантов. Позвать их. — Подожди... Ты слышишь? Шухов прислушался. Вокруг шквальным огнём бушевал Выброс. А на его фоне, вдалеке — зарождался быстро набирающий силу звук, не похожий ни на что в Зоне. Всё громче, всё ближе — уже ревущий, как заходящий на посадку самолёт, этот звук сорвался с горящих небес на дрожащую землю. Клац. Что-то оглушительно щёлкнуло, словно рычаг, опустивший невидимую завесу. На мгновение воцарилась полная тишина — как в вакууме, как в заледеневшем пространстве космоса. Пыльные завихрения, поднятые Выбросом, застыли в воздухе — как на статичном кадре. Клац. Будто щёлкнули выключателем размером с пятиэтажный дом. Будто где-то под землёй — дрогнувшей снова — провернулась исполинская шестерня. И Выброс зашумел вновь. Рэда опалило взглядом. Он вздрогнул — на него смотрела уже не Рыжая. Нечто холодное, скользкое, чуждое всему человеческому — и одновременно притворяющееся человеком — выглядывало из её глаз, как рак отшельник из раковины. И во взоре этом читалась такая мощь, что Шухов не выдержал — отвернулся. А перед «Саркофагом» тем временем сгустилась мгла, загородила путь, ощетинилась хитиновыми лезвиями и острыми, длинными конечностями. Впереди — к закрытым дверям, к окнам и вентиляционным ходам, наползла чёрная масса пси-резистентных существ. Рыжая сказала: — Позвать мутантов? Нет. Они просили меня защитить их от расширения Зоны, а не пустить на фарш. Путь нам расчистят тульпы. По ушам ударил металлический лязг — это впечаталась в бетонный забор, снося целый блок, сорванная "тульпой" гермодверь — скомкавшаяся от удара, как лист бумаги. — Это не тульпы, — Скорее себе, чем Рыжей, сказал Рэд. — Это никогда не было тульпами. Я не знаю, что это такое. Он чувствовал себя зрителем чудовищного спектакля. Зрителем, которого вырвали с первого ряда и ни с того, ни с сего вовлекли в происходящее на сцене безумие. И он ступил на шаткий помост с намерением во что бы то ни стало сыграть свою роль — даже если воздвигнутая для него сцена окажется виселицей. Шухов решился. — Надень это. — Он развернулся к тому, что захватило тело Рыжей, и набросил ей на шею «Воскрешалку». — Тебе сейчас не нужно умирать. Держись рядом. Я попробую создать вокруг нас «Гравиконцентрат», чтобы пулями не задело. Рыжая—не—Рыжая кивнула и взяла его за руку, легонько сжав на секунду его заледеневшую на ветру ладонь. И было в этом касании всё — и прощение за то, что он не нашёл Семецкого, когда должен был, и обещание пройти вместе с ним через все препятствия, и чёткое послание: «я рядом». Несмотря на то, что её разум помутился, захваченный влиянием Зоны, Рыжая помнила Шухова — и старалась остаться в сознании, чтобы защитить его. А Шухов хотел защитить её. И они двинулись вперёд, за лавиной чудовищных тварей, которых призвала ни то Рыжая, ни то Зона — ко входу в главную базу «Монолита». В дверном проёме стояла непроглядная тьма. Видимо, громоздкие «тульпы», продвигаясь внутрь, повредили здесь какой-то жизненно важный кабель, а Рыжая и не смогла этого предотвратить — шутка ли, разделить своё сознание на столько частей? Сколько их здесь, сотня? Шухов не знал. Отовсюду слышалась какая-то возня, насекомое копошение, стук хитина о бетон. И, хоть Шухов ни раз слышал тот же звук от изломовой клешни Журналиста, сейчас он невольно поморщился, как от смрада падали. Вдалеке глухо закашлял автомат, раздался бессвязный вопль — и тут же стих, будто кто-то нажал на пульте кнопку отключения звука. С левой стороны, метрах в пятнадцати, мощно рванула граната, отзвук взрыва эхом прокатился по помещению, смешиваясь с другими звуками — новыми выстрелами, близкими и далёкими, криками, рокотом Выброса. Шухов, шагая по темноте, попытался создать вокруг Рыжей гравитационную аномалию, чтобы сбивать пули — и не смог: Выброс сносил аномальное поле в сторону, как ветер уносит пыль. Хуже того: Выброс, перемещая разнонаправленные потоки пси-излучения, ослеплял Рэда, лишал его привычного псионического чутья. Шухов больше не «слышал» монолитовцев. Не знал ни где они, ни сколько их остаётся в живых после прохода «тульп». Эти твари должны уничтожить всё на своём пути, но смогут ли? Что может Рыжая, если даже он сейчас не в силах прощупать мир своим чутьём? Он крепче сжал её руку, когда Рыжая споткнулась обо что-то, лежащее на земле. Крикнул ей: «Ты как?» Она не успела ответить. Темноту пронзило вспышкой — одной, другой, третьей. Хлопнули автоматные выстрелы — не очередь, а ряд одиночных, как бывает, когда у бойца остаётся лишь одна обойма. Шухов, не медля, бросился на противника. В отсветах дульного пламени он разглядел высокую, зачернённую кровью фигуру в конце коридора, у поворота. Монолитовец стоял на одной ноге, привалившись к стене — а другая его нога обрывалась рано, не доставая до пола — гранатой задело? От плеча до бедра его тело пересекала широкая полоса раны, и из этой полосы торчали, вываливаясь, внутренности. И всё же, сектант стоял и стрелял. Шухов, сцепив зубы, принял на себя остаток его пуль — зашёл на линию огня, закрыл собой Рыжую. Заболело так, будто шершни ужалили, но он не остановился — широкими прыжками настиг сектанта и подставил ему подножку. Тут же, не давая опомниться, упал на него сверху, лишая возможности двигаться, заученным движением схватился за его голову и резко свернул её на бок. Треснули, ломаясь, позвонки, тело под Шуховым задёргалось. Он вскочил на ноги, заозирался в поисках Рыжей — пси-резистентная, она оставалась для него невидимой и неслышимой в этой переполненной звуками Выброса и чужого боя темноте. Подметил, что успел услышать обрывки мыслей врага, а значит чутьё худо-бедно работало — просто ограничивалось коротким расстоянием, метров пять, не больше. Его запястья коснулись тонкие пальцы — Рыжая нашла его первой. «Подожди», — крикнул он ей и опустился на одно колено, ощупывая распаханную разгрузку, висящую на груди мертвеца. Рядом с разгрузкой, в подплечной кобуре нашёлся пистолет с тяжёлой — явственно полной обоймой, наощупь вроде бы «Стечкин». Шухов взял его в ладонь, положил палец на спусковую скобу. Другой рукой нашёл локоть Рыжей и повёл её вперёд, к повороту коридора, где мрак рассеивался далёкой лампой, становясь на пару тонов светлее. Там, спрятав лицо в ладони, сидела и раскачивалась из стороны в сторону сгорбленная, покрытая кровью человеческая фигура. То был младший, потерявший связь одновременно и с Монолитом, и со своим командиром, прибитый нетипичным пси-излучением, и потому — абсолютно беззащитный. Рэд одним выстрелом добил его. Пояснил, перекрикивая Выброс: — Никого нельзя оставлять в живых. Кончится Выброс — Монолит их поработит. А нам ещё возвращаться! Рыжая кивнула ему, но вслух ничего не сказала. *** Ревущий звук спускается с небес и ударяет по ушам, обрываясь механистичным щелчком. В голове Рыжей что-то трескается, разлетается осколками. И из трещины, из красного нутра мир затапливает тьма. Рыжая не успевает воспротивиться. Она вообще ничего не успевает — только подумать: если так нужно — пусть. Она идёт сражаться. У неё никогда не было своей силы — только заёмная, чужая. И, после секундного колебания, она отдаётся в руки этой силы, как отдавала себя в жестокие руки своих мужчин. Рыжая забывает себя. Теряется, уходит на второй план. Её мысли теперь, словно затянутая помехами картинка на потускневшем экране — затёртая кассета шуршит в магнитофоне, транслируя невнятное. Копия копии. Пепельно-белый шум. Рыжая раскалывается надвое. Она отстранённо наблюдает, как сама же — неведомо, какими силами, в одно мгновение создаёт десятки пси-резистентных тварей, предназначенных только для одного — убивать. Она видит, как в её собственной голове зарождаются импульсы, как сигналы передаются через синапсы, создавая намерение, ведущее этих тварей в бой. Только вот намерение это — не её. Не она срывает с петель двери и движется вперёд чёрной лавиной, сметая всё на своём пути. Не она настигает в тесных коридорах и комнатах маленьких, жалких людей — и тех, что сражаются до последнего вздоха, и тех, что не сопротивляются, сбитые с толку аномальным Выбросом. Не она рвёт плоть, как старые простыни. Не она крошит тела и втаптывает их в пол. Не она разбивает их о стены, накалывает их на хитиновые лапы, перекусывает их на половины, не она обращает их в ошметки. Это всё — не она. Она идёт рядом с Чёрным Сталкером и помнит о цели. Она должна вытащить Вечного. И, если Зона так хочет — она уничтожит Монолит. Она теперь — живое оружие, нож в чужой руке. И, вопреки всему этому, она — напуганный, дрожащий от омерзения человек. Воздух наливается смертью, и Рыжая впитывает смерть каждой порой кожи, с каждым вдохом, с каждым мгновением. Каждая смерть даёт ей силу — она жрёт эти смерти, как гиены жрут падаль, и ощущает, что всё это помогает ей идти вперёд — но отравляет душу, как трупный яд. Всё повторяется раз за разом — найти, настигнуть, убить. Всё повторяется, как бесконечный однообразный день длинной в последние два месяца — когда она только и делала, что убивала вместо Рэда, прерываясь на редкие часы отдыха. В воздухе пахнет кровью. Так пахло, когда умирал Вася. Так пахло, когда Рыжая лежала на алтаре. А ещё тогда, когда она впервые восстала из аномалии. Тошнотворно, навязчиво, невыносимо — всё это напоминало ей вещи, которые она мечтала забыть. Всё мелькало перед глазами, реальность крошилась битыми пикселями. Рыжая не смогла бы вынести этого, оставаясь собой. Она с трудом осознавала, что творит, едва удерживаясь в сознании. А где-то на периферии этого самого сознания зудящей язвой ширилось мстительное удовлетворение. Она не знала, кому оно принадлежит. Знала только, что всё это — правильно. Правильно, даже если чудовищно. Сколько мужчин, женщин и детей сгинули здесь за годы, остались безымянными, безликими, непохороненными — просто выброшенными на свалку, как биоотходы? Сколько страданий пережили они перед смертью, сколько ужаса отдали своим палачам — беспощадным белоглазым нелюдям, что питали этим страданием своего жуткого бога? Разве может такое остаться безнаказанным? Разве не должен за это хоть кто-то заплатить? Рыжей казалось, что она прямо сейчас слышит все их оставшиеся навсегда в ноосферной памяти, застывшие и неизменные, как розы во льду, слова молитв к равнодушному небу — и к богу, который если и существовал, то на это проклятое место никогда не обращал свой взгляд. Ей казалось, что она чувствует каждый оборванный нерв, каждую сломанную кость, каждую рану и каждый ожог — всё, что сотворили здесь с пленными. И всё это — единовременно, без возможности отстраниться, без шансов что-то изменить — только отомстить, только смыть кровь кровью. Столько лет — каждый день, каждую секунду, Зона слышала всё это. Запоминала, накапливала, ворочала в своём чреве, осмысляя — чтобы сегодня — одним днём исторгнуть всё это на тех, чьими руками творился здешний ад. Чтобы вернуть им совершённое — через единственную выжившую на алтаре жертву, единственную неубитую Старшую Сестру. Это длилось, казалось, вечность. Рыжая убивала и убивала — и не могла остановиться, не могла закрыть глаза, не могла перестать. Марионетка на ниточках — она не владела даже своим сознанием, и потому только и могла, что мечтать — повернуть назад, уйти, убежать. Но даже если бы она могла — она ни за что бы не сделала этого. Она помнила — в конце пути, где-то рядом с Монолитом, на алтаре сейчас лежит самый важный для неё человек. Единственный, кто был к ней по-настоящему добр. И вдруг всё кончилось. Исчезло, как по щелчку пальцев. Она остановилась, заозиралась в ужасе — где она, что теперь делать? Перед глазами стояло красное марево, колыхалось и покачивалось, застилая глаза. Содранные лица, оторванные руки, вспоротые кишки. Растоптанные тела и кровь, кровь, кровь. Рыжая согнулась пополам, к горлу подкатила желчь. Голова кружилась, в ушах шумел прибой. Было гадко до безумия. Было страшно от чудовищной лёгкости, с которой ей в очередной раз дались убийства. Было попросту хреново. Она через силу задышала ртом, распрямилась, справляясь со слабостью. — Что с тобой? — Раздался вблизи знакомый, взволнованный голос. Рыжая сжала кулаки, сморгнула навернувшиеся на глаза слёзы. Отыскала глазами Рэда — он стоял совсем рядом, и его плащ теперь представлял из себя сплошное обагрённое чужой кровью решето, пробитое пулями. У неё сердце заныло от задавленной нежности — значит, пока она была не в себе, Рэд её защищал. Всё помнилось смутно, сквозь тошноту, и Рыжая поспешно прогнала мысли о произошедшем — пока её наизнанку не вывернуло. Она покачала головой: — Больше нет сил вести тульпы. Зона меня отпустила. Прости меня… Придётся драться самим. — Ничего, — ответил ей Рэд. — Ты молодец. Держись рядом, если что — я подстрахую. Рыжая кивнула и сняла с плеча автомат. *** Они шли извилистыми коридорами, то и дело спотыкаясь о мёртвые тела. Изредка натыкаясь на живых, быстро и бездумно добивали их, раненных. Сражались с теми, кто был способен сражаться — так же поспешно, механистично, устало. Месили ногами жирный пепел, оставшийся от тульп. Озирались в поисках новых целей, останавливались перед тем, как заглянуть за поворот. Шли мимо пустых комнат, распределительных щитов, панелей управления и пультов контроля. Шли и шли, пока Шухов не остановился, и Рыжая не замерла вместе с ним. — Что там, — почему-то шёпотом спросила она, и Шухов не услышал её сквозь ворчание Выброса — прочитал по губам. Приблизился к ней, чтобы не кричать и ответил: — Монолитовский КПП. Последний. — И почему мы стоим? Шухов бросил на Рыжую короткий взгляд. На неё было больно смотреть — такая она была взъерошенная и жалкая. На её лице лежала печать смертельной усталости, в распахнутых от ужаса глазах вместо слёз застыл типичный «взгляд на тысячу ярдов», а её левая щека то и дело подёргивалась в нервной судороге. Шухов понимал — они оба уже на пределе сил. Даже он никогда не убивал столько людей в один день. И всё же, Рыжая не просила его остановиться — наоборот, теперь воззрилась в сторону ближайшего поворота с немым остервенением, почти что отчаянием. Видимо, торопилась или боялась, что её остановят. — Там монолитовское офицерьё всегда на посту, — Пояснил Шухов. — Старшие, а то и вовсе Патриархи. Выброс помешает им сражаться ментально, но если вдруг… Если вдруг, — подчеркнул он, — Меня схватят за мозги — попробуй перехватить инициативу, как я учил. Ты помнишь? Рыжая медленно моргнула. Нахмурилась, схватилась одной рукой за голову — будто от боли. Сжала ладонь и потянула себя за волосы до треска. Отпустила и кивнула: — Да. Да, я помню. Лицо её на секунду обрело спокойное и осмысленное выражение, но на него сразу же наползла прежняя гримаса глубокого эмоционального шока. Шухов склонился над ней и, глядя в её глаза, нарочито спокойно выговорил: — Пожалуйста, не забывай. Я на тебя надеюсь. Рыжая кивнула ещё раз и почти бегом устремилась вперёд. Шухов поравнялся с ней и жестом остановил её в паре шагов от места, где перекрещивались два коридора, ведущих к КПП. Достал из кармана осколочную гранату, найденную на теле какого-то младшего, выдернул чеку. Бросил гранату за угол и закрыл ладонями уши, отступая на шаг назад. Когда рвануло — тут же кинулся за поворот — и ровно в этот момент в него начали стрелять. — М-мать, — нелепо выругался он, отшатываясь с линии огня — как и ожидал, летели в него не какие-нибудь жалкие автоматные, а трепетно им любимые Гаусс-патроны. Не успел он добраться до Старшего, закованного в экзоскелет, как его лицо опалило слепящей вспышкой — патрон пролетел в сантиметре от лица. Отчаянно пытаясь проморгаться и ориентируясь по стене, Шухов совершил последний мучительный рывок, в несколько прыжков настиг врага и схватил его за трубку силового контура экзоскелета. Одним резким движением он вырвал её из штуцера, обездвиживая половину тела сектанта. С шипением, похожим на предсмертный хрип, из порванного шланга брызнула маслянистая жидкость. Гауссовка глухо стукнулась об пол. — Ложись! — Крикнула ему Рыжая, а Шухов, непривычный к приказам, замер, соображая, чего от него хотят, подчинился не сразу — только через несколько секунд. Видимо, Рыжая хотела изрешетить сектанта из автомата, но при этом не задеть Рэда, не сделать ему больно. Так бы оно и было, если бы за эти несколько секунд не произошло то, что произошло. Всё случается быстро, в один неуловимый момент. Всё обрушивается в секунду. «За Монолит», — глухо бросает Старший сквозь прорезь шлема. А Шухов только и успевает разглядеть сквозь пелену слёз в обожжённых глазах, как, не говоря больше ни слова, сектант извлекает из кармана невзрачный кусок железа и нажимает на нём одну единственную кнопку. Мир взрывается, разлетается в пыль. Мир стягивается в точку. И эту точку Рэд видит перед собой, как красный маячок открытого прицела. Моргает, трёт глаза — впереди чёрный дым, плотный, как прессованная сталь, справа пляшут язычки пламени — горит что-то.  Рэд трогает виски, ладони промокают, подносит их к глазам — они в чём-то сером, склизком. Ему жарко невыносимо, как в жерле вулкана.  В горло вместо воздуха забивается гарь — дышать совсем не хочется. Он вспоминает, где находится. Вспоминает, зачем пришёл. Опирается на локти и резко, вкладывая в движение все силы, встаёт, чтобы продолжить идти. Оборачивается — рядом восстаёт из мёртвых Рыжая. Вся чёрная от копоти, лицо, как потрескавшаяся маска — посечено осколками, грудь в опалинах, и из них сочится красное. Рыжая всего этого не замечает. Она открывает свои темные глаза, хлопает себя по отрастающим карманам — ищет Нож, нащупывает возле себя оплавленный остов автомата и прямо так, голыми руками, берёт его. Вскакивает на ноги резко, будто её кнутом хлестнули и, шатаясь, ступает в дым. Рэд идёт за ней медленно — спотыкается о горящие доски, скользит на бетонной крошке, а смотрит вперёд. Смотрит, как с Рыжей с каждым шагом ссыпается сажа, как затягивается на её спине косой порез вместе с футболкой — будто молнию на рюкзаке застегивают. Рыжая ведёт Шухова за собой, и ему ничего не остаётся кроме как пойти за ней. Зона стелет перед ними красную дорожку, осыпает её телами — всё вроде бы их с Рыжей руками, а вроде и чужими — Рэд чует, что сейчас не сможет остановиться, даже если очень захочет, даже если у него отберут самое дорогое. А у него отберут. Дым редеет, и навстречу им выплывает обрыв. Потрескивает пламя, кружится в воздухе пыль. Под ногами — обрушились два этажа, разошлись широкой трещиной, ощетинились торчащей арматурой — не перепрыгнуть. Прыгать и не нужно — Рэд стискивает зубы, сосредотачивается и на мгновение создаёт пространственную аномалию — зыбкий мост между зазубренными бетонными краями. Надо идти. Надо. Слева валяются останки непойми кого, и не распознаешь в них человека. Понятно, почему сектанты не лезут. На этом отрезке пути — передохли. Сами себя подорвали, надеясь убить врагов. А впереди — самое сложное. Сначала мимо Монолита пройти — а как пройти? Он не пропустит. Вблизи — дотянется, поработит — тут только на Зону надеяться. И только нейтрализовать его — а чем, как? Всё-таки, надо было остановить Рыжую в начале этого пути, вернуться назад, подумать. Но это было бы всё равно что остановить лавину голыми руками. Зона толкнула её — и Рыжая пошла. По красной дорожке, вниз, в ад. А Рэд отправился вслед за ней. *** Сражаясь, Рыжая уже не чувствовала боли от выстрелов. Боль казалась ей чем-то неотъемлемым, естественным, и в то же время бесконечно далёким и абстрактным — как океан, которого она никогда не видела. Боль перетекала по телу, дёргала нервы, кружила голову, отвлекала. Боль заволакивала глаза. А Рыжая думала об одном: дойти бы. Дойти во что бы то ни стало, что бы с ней ни сделали, чем бы всё ни кончилось. Всё это началось с неё. Это её выбрала проклятая Зона, чтобы разобраться с давним врагом. Это из-за неё сейчас мучается Вечный Сталкер. Ведь если бы они не были знакомы, если бы Рыжая не привязалась к нему, как побитая собака к первому и единственному хозяину, Зона бы не сделала его наживкой. Лучше было ему не знать Рыжую. Лучше ей было тогда — в самом начале — умереть на алтаре. Как это исправить? Такое не исправить. Разве что… Она не успевала думать. Реагировала рефлексами. Когда в неё выстрелили из дверного проёма — кинулась в сторону, прижалась к стене, выстрелила из ПМ для острастки — один раз, другой, вынуждая тратить на себя пули. Дождалась паузы на перезарядку — и рванула в комнату, поливая врага автоматным огнём. Когда из-за поворота бросилось окровавленное чудовище — нырнула на пол, схватила его за ноги, выводя из равновесия, давая Рэду шанс его прикончить. Когда сняла с пояса мертвеца связку гранат — бросала их за каждый поворот, проторяя себе дорогу. А в голове её звучало на повторе — "Подвела его. Не спасла сразу. Не поняла вовремя... Пришла так поздно. Подвела. Не спасла…" Она не помнила, какой пси-сигнатурой фонило от Юры. Надеялась только, что узнает его, услышит, не пройдёт мимо — как уже прошла мимо десятка алтарей — некоторые жертвы на них были в принципе не опознаваемы. В шуме Выброса, в кровавом хаосе, творящемся вокруг и творимом ею, она искала одно — знакомый отклик, отзвук мыслей, которые она никогда не осмеливалась прочесть. То, что уже замылила, затуманила беспощадная память — но Рыжая просто обязана была узнать при встрече. Как узнаю́т при встрече ли́ца — давно потерянные среди чужих лиц. Поэтому, когда из дальнего коридора потянуло знакомым, понятным, она рванула вперёд, не думая. Там был тот, кого она знала, изуродованный, отравленный Монолитом. Не сбавляя темпа, она перемахнула через мёртвые тела, валяющиеся на полу, как мешки с песком — тульпы постарались. Подумала: «Он ли это?» Испугалась: «Что я ему скажу?» Но там был не Юра. Это осознание хлестнуло её по лицу, заставило притормозить в двух шагах. «Старший Брат... Я слишком ослепла от надежды. Даже сразу не заметила. Надо взять себя в руки. Откуда я его знаю? Ну да, откуда... Я их знаю тринадцать штук». Теперь ей не было страшно. Там был не Юра — всего лишь чудовище, которое её насиловало. Или сломленный, изуродованный Монолитом человек — с какой стороны посмотреть. Она шагнула в комнату и посмотрела. Волевое, по-своему красивое лицо, затёртые почти добела карие глаза, короткая стрижка. Лютый. Стоит и курит, с видом настолько спокойным и беспечным, будто на перекур отошёл с работы в тёплый майский денёк. До Рыжей вдруг дошло жуткое, гадкое — и она сказала: — Они всё-таки сделали тебя Старшим. — Да. — Просто ответил Лютый. — Я прошёл через посвящение дважды. Он печально улыбнулся, поднося к губам сигарету. Затянулся, выдохнул и спросил: — Пришла мстить? Рыжая покачала головой. Ей всё уже было поперёк горла — и месть тоже. Хотелось, чтобы всё закончилось. Чтобы закончились враги, стоящие у неё на пути. Чтобы закончилось расстояние, отделяющее её от цели. Рыжая чувствовала — до Монолита — рукой подать, а значит где-то рядом должен быть самый большой алтарь. Там Рэд и видел Вечного. Кроме Лютого, кажется, рядом врагов не осталось — никого не слышно. Вот только он почему-то не мешает ей идти дальше — стоит, как горелый пень на поляне и даже не смотрит на отставленную в угол винтовку. И такой болью от него фонит — неподдельной, заразительной. О чём думает?... «Я — чудовище. И я подвёл их. Слишком поздно. Теперь — не спасти». Рыжая вгляделась в его разум и будто в зеркале себя увидела — столько отчаяния там было. Он тоже хотел, чтобы всё закончилось. Тоже ненавидел себя. А больше всего жалел, что не спас тех, кто от него зависел. Кого он собственными руками протащил через ад. Из его младших в живых остались лишь двое — он слышал их даже сквозь Выброс, настолько сильна была связь. С остальными пятерыми — связь навсегда оборвалась. Младшие были его единственной семьёй — в кровавом кошмаре, где не было ни единого утешения, где ни к кому нельзя было привязываться, где ни с кем нельзя было откровенно говорить. Лютый знал о Бродяге. О нём запрещено было думать, его имя Монолит стремился то вымарать из памяти своих адептов, то замазать грязью. Но каждый Старший знал о нём — повязанные ментальными поводками, они не могли забыть, что один из них порвал свой поводок — настолько это было противоестественным для их природы. И, самое страшное, Бродяга ушёл не один — он забрал ценный ресурс. Всех пятерых младших, которых Монолит передал в его подчинение. То, что сделал Бродяга, было для каждого монолитовца чудовищным преступлением — не просто против божества, а даже против здравого смысла — кто захочет уйти из-под щедрой длани Великого? Какой безумец, какой глупец? Лютый хотел. Как безумец, как распоследний глупец, он хранил своё желание в глубинах подсознания, прятал его, как мог — чтобы никто не узнал. Он мечтал, что однажды представится случай, и его с группой отправят осваивать территории туда, где ещё не стоят алтари, туда, куда не дотягивается голос Великого и Его воля. Тогда Лютый сможет уйти и вывести своих. Сможет спасти тех, кого держал на цепи все эти долгие недели, пока Монолит держал на цепи его самого. Это должно было случиться двадцать пятого июля. Всё было готово — двадцать третьего Лютый получил ментальный приказ и снабжение. Он оговорил с младшими план вылазки и приготовился бежать. А за день до побега — двадцать четвёртого июля, сегодня, на базу Монолита ворвались полчища пси-резистентных тварей, уничтожая всё и всех на своём пути. И Лютый не успел. Не смог спасти своих младших, не нашёл выхода из захваченного тварями коридора. Заранее понял, что проиграл. Всё, что он смог — это скрыть своё существование от чудовищ, которые пришли за ним. Скрытность была самым ярким талантом, что даровал ему Монолит. Возможно, если бы он вывел младших, он бы хоть немного искупил вину за все свои преступления. Возможно, тогда бы он мог смотреть в зеркало без желания плюнуть себе в лицо. — Чего ты медлишь? Лютый смотрел ей в глаза, не стремясь ничего скрыть. Он раскрыл руки, словно для объятий и с мольбой в голосе произнёс: — Убей меня. Рыжая кивнула. Не потому, что согласилась убить — а потому, что сейчас хотела того же. Вот бы кто-нибудь сейчас раздавил её, как букашку, растёр по земле, оставив мокрое пятно. Вот бы кто-нибудь прикончил её. Только тогда она перестанет думать. Перестанет разрываться на части от страшного осознания. Перестанет помнить, что подвела того, кто был больше всего на свете ей дорог, что нечаянно отправила его в этот ад. Она хотела спасти Юру — но вместо этого толкнула его в пропасть. Чего она заслуживает, если не смерти? Лютый истолковал её промедление по-своему. Тяжело вздохнул, спросил: — Фантазии не хватает? Тебе что, помочь? Продолжил: — Ты же знаешь, что я заслуживаю смерти. Ты это знаешь, как никто. Рыжая не ответила. Ей было жаль Лютого. Где-то в залитых кровью коридорах, раненные, корчились те, кто был ему своими. Так же, как сейчас на залитом кровью алтаре наверняка корчится Вечный Сталкер. Выбирали ли сектанты мучить Вечного? Выбрал ли Лютый насиловать и резать Рыжую? Выбрала ли Рыжая отправить Вечного на алтарь вместо того, чтобы спасти его? Все они не имели права выбора. Все они — просто пешки в игре жестоких богов. Лишённые голоса марионетки. И Рыжая сейчас убьёт своего насильника и дальше пойдёт, вот только... Ничего не исправить, не повернуть назад, ничем не закрыть эту рану. И Лютый чувствует то же самое — он не может сделать так, чтобы время пошло вспять, чтобы в прошлом он не насиловал Рыжую, чтобы не поднял на неё нож, создавая чудовище. И чтобы она не вернулась сюда — убивать тех, кто был ему дорог. Он действительно решил, что она пришла мстить. А она толком и не думала о мести. Не думала даже тогда, давно, поднимаясь с алтаря — настолько всё это её надломило; в тот день она хотела лишь одного — уйти домой и забыть этот ад. Вот только Зона её не отпустила. Ничего — скоро отпустит. И станет легко — навсегда. — Лютый... — обратилась она к этому... Теперь, пожалуй, человеку? — скажи, ты знаешь, что такое прощать? — Может, когда-то знал. — Секунду подумав, ответил он. — Но я не помню. — А я никогда не знала. Не обижалась, не держала зла, просто мстила при малейшей возможности. А сейчас вот... — она коротко выдохнула, словно её под дых ударили — тяжело было говорить. — Я за Вечным Сталкером пришла. А вы все — просто мешаетесь на пути. И мне всё равно конец — твой Монолит пожирает мою личность, и скоро ничего от меня не останется, одна ярость ходячая. То же самое Монолит сделал с тобой, только вот ты отряхнешься и дальше пойдёшь, как Бродяга. А у меня дело — дрянь, меня уже, считай, что нет на свете. И вот смотрю я сейчас на тебя... И думаю: если бы в меня кто-то выстрелил, злилась бы я на оружие, или на его хозяина? Вот ты как считаешь? По-моему, всё очевидно. Ты теперь — больше не оружие. Уходи куда хочешь, и будь там человеком. Я тебя прощаю. Лютый выглядел потерянным. Он стоял, невидящим взглядом вперившись в стену за спиной Рыжей и нервно крутил в пальцах тлеющую сигарету, явно не зная, что сказать. А Рыжей не нужен был ответ — она перешла к делу. Произнесла: — Я должна уничтожить Монолит… Где он? Я чувствую, он близко. — Дальше по коридору, и налево. — Пожал плечами Лютый. Отвернулся, накинул винтовку на плечо и договорил. — Там в тупике есть лестница. Она ведёт в техническое помещение… — А через дверь от него, в пустом зале — стоит Монолит, — Пояснил стоящий позади Рэд. — Там и правда недалеко. Пойдём? Рыжая развернулась на каблуках и бегом бросилась в коридор. «Недалеко…» Да, Зона помогла им дойти быстро. Но Рыжая больше ни на мгновение, ни на долю секунды не оставит Вечного мучиться на алтаре. Скоро всё закончится — и для него это должен, просто обязан быть счастливый конец. А для неё… Пусть будет просто конец. Рэд ей обещал. Дорога до Монолита была устлана телами. Оскальзываясь на крови, Рыжая бежала, перепрыгивая и огибая их, радуясь, что уже не помнит, как убивала — память просто отказывалась это сохранить. А сзади, хрипло дыша, бежал Рэд. Хорошо, что он пошёл с ней. Хорошо, что она не одна. Каждой клеточкой кожи, волосками на затылке, колотящимся сердцем она предчувствовала скорую смерть. И весело бежала ей навстречу, как ребёнок бежит в материнские объятия. Одно из окровавленных тел приподнялось, выдало в воздух очередь — у него не вышло даже направить автомат на врага. Мимо уха просвистела пуля — Рэд добил бедолагу. Рыжая инстинктивно обернулась. Тут-то она и увидела короткий коридор, ведущий в неприметный тупичок, где из стены торчали железные скобы. Притормозила, сделав ещё несколько куцых, оборванных шагов — по-другому удержаться на скользком полу не получалось. Вернулась, жестом отодвинула Рэда от лестницы — она должна идти первой. Она уже знала, что сделает. Знала и то, что Рэду это не понравится. Но при ней был Нож, за ней стояла сама Зона — а значит, лучшего момента и быть не могло. Только сейчас она заметила, что Выброс идёт на убыль — за окнами словно глухо билось огромное сердце, сквозь щели в окнах свистел ураганный ветер, но громовые раскаты теперь затихали вдали. Рэду сейчас лучше бы убраться отсюда — Рыжая одна здесь пси-резистентная. А он силён, но не всесилен — сможет ли он побороть очнувшийся после Выброса Монолит?... Что-то внутри упорно подсказывало ей — сможет. Сейчас они смогут всё. Зона подарила им аномальный Выброс, он наполнил их силами. Теперь они двое — нечто большее, чем изменённые Зоной твари. Они — проводники Её воли. Вот только Рыжая всегда предпочитала чужой воле — свою. Она схватилась за лестничную скобу, в мгновение взлетела вверх — к чернеющему люку в потолке. По пояс протиснулась внутрь, в темноту, подтянулась на руках и — не смогла. Раздался оглушительный грохот выстрелов. Рыжая покачнулась, потеряла равновесие, полетела вниз. Её запоздало обожгло болью — от пояса до шеи. Боль была слепяще-яркой, как вспышка ракетницы в ночном лесу. Какую-то долю секунды Рыжая падала и ничего не могла с этим поделать. Всё было слишком быстро, всё было внезапно. Затем — спиной ощутила, как её схватили в кольцо сильных рук, удержали, не давая повалиться на пол. И от этого стало во сто крат больнее. Она вскрикнула, давясь кровью. Из люка раздались новые выстрелы, и Рэд быстро, но аккуратно посадил её на пол. Перед глазами мелькнул черным пятном его плащ, пронеслись подошвы берцев — он взбирался вверх, к стрелку. А Рыжая сползла вниз и распласталась на полу, глотая воздух открытым ртом, как выброшенная на берег рыба. Не понимая, почему не получается вдохнуть. Отчаянно силясь прогнать радужные круги, пляшущие перед глазами. В ушах тонко звенело комариное нытьё — последствие близких выстрелов, раны горели, как от Жарок — больно, больно, больно. В лёгких вместо воздуха плескалась раскалённая лава. Что-то ей это всё напоминало, вот только она не могла вспомнить, что именно. Не до этого было — Рэд уже спустился к ней, и нужно было вставать, идти — путь чист, цель близко. Превозмогая себя, она приподнялась на локтях, помотала головой, прогоняя остатки звона. Но Рэд зачем-то сел у стены. Подтащил Рыжую к себе, усадил рядом. Чудовищно зачесались раны — «Воскрешалка» делала своё дело. Сквозь затухающий гул Выброса Рыжая услышала тихое: — Ты не можешь идти. Он стрелял разрывными. Дай себе время. Она и правда не могла, но очень хотела — и заупиралась, забарахталась вновь. Остановилась только услышав: — Прошу тебя. Взглянула в лицо Рэда — в его глазах плескалось отчаяние. Видимо, он тоже чувствовал, что её скоро не станет. И всё же — хотел задержать её хоть на минуту. Она не понимала, какой в этом смысл. Невыносимо хотелось курить. — Есть сигареты? — Спросила она, и её голос едва пробился сквозь свистящий хрип повреждённых лёгких. Рэд похлопал себя по карманам, вытащил пачку, чудом уцелевшую в этом аду. Передал Рыжей сигарету, щелкнул зажигалкой, поджигая. Усмехнулся грустно: — Последняя осталась. — Раскурим на двоих, — выговорила Рыжая. Выкашляла себе в ладонь кровяной сгусток и наконец-то вдохнула гадко пахнущий скотобойней, но такой родной и любимый воздух. А за ним — смолистый, терпкий и до дрожи вкусный дым. Выдохнула, затянулась ещё раз. Приятно закружилась голова, тело расслабилось, расправились плечи. Рэд забрал сигарету и затянулся тоже, а потом вдруг потянулся к Рыжей и поцеловал. Мимолётно, едва касаясь губ — словно ожидая, что она отвернётся. Рыжая ответила ему порывисто, резко углубляя поцелуй, не скупясь на ласку. Так они и сидели посреди кровавого месива, в центре Зоны, в двух шагах от Монолита и целовались долго, отчаянно, как пьяные школьники на выпускном — в последний свой день вместе. И Рыжая чувствовала, как её сердце заходится автоматной очередью от этого поцелуя, горького и ненужного. Рэд отстранился первым. Отвернулся, с каким-то тупым остервенением вдавил в пол дотлевшую уже сигарету. Бесцветным голосом спросил: — Ты ведь любишь его, да? А Рыжей вдруг стало так спокойно, будто все чувства выключили разом. Скоро всё закончится. Она ляжет в холодную землю — вслед за Васей, вслед за Шмелем и Хмурым, вслед за всеми жертвами, которых Монолит замучил на алтарях. Говорить было легко, как никогда. — Ну да. И тебя. Тебе не было на меня плевать. — Не было? — Сквозь бесстрастный голос прорезались незнакомые ноты — что-то вроде удивления. — Я уже в прошлом. Надеюсь, так и будет. Иначе — что я скажу ему? Как посмотрю в глаза? — Ты не виновата. — И ты не виноват. И всё же, он в аду. Она поднялась на ноги и вновь схватилась за железную скобу. Теперь ей не помешает никто и ничто. Наверху, в тёмной комнате, она двинулась по стенке наощупь к мерцающей кромке блёклого синего света, сочащегося сквозь щели в закрытой двери. Добралась, осторожно касаясь стоящих у стены приборов неизвестного ей назначения — холодного металла, выпуклых пластиковых кнопок. Выброс замолк, и теперь было тихо, как во сне. Рыжая слышала каждый свой шаг — противные липкие звуки, с которыми подсохшая кровь отдирается от поверхностей. Может, всё это и правда ей снится? Она нащупала ручку двери и сжала её до треска в суставах. Было страшно. Хотелось повернуть назад. Хотелось зажмуриться и ничего не видеть. Забиться в самую далёкую нору, скрючиться в бесконечно малую точку — и исчезнуть навсегда. Лишь бы не идти. Одними губами, так, чтобы Рэд не слышал, она шепнула себе: «не бойся». И распахнула дверь. Посреди огромного зала — метров пятьдесят шириной — стояла каменная глыба. Глыба лучилась ледяным светом, манящим, невыносимо красивым — до боли, до слепоты. Рыжая опустила глаза. Для того, чтобы совершить задуманное, не обязательно было смотреть. Достаточно было дойти. И она пошла — на негнущихся ногах, преодолевая дрожь в коленях, спрятав ладони в карманы — чтобы Рэд не увидел, как дрожат её руки. Пошла медленно, с притворным достоинством, будто бы ей было всё равно. Едва дыша, оставляя позади и трусость, и глупую надежду выжить, на каждом шагу напоминая себе — монолитовская Сила всё равно ей жизни не даст. А значит, надо умереть правильно. Кто знает, как правильно? Кто может решать? Рыжая может решать. Только она и никто больше. Только она может сейчас — сейчас или никогда — исправить то, что жжёт ей душу, что рвёт сердце невыносимой виной. Только она может эту вину искупить. И пусть весь мир утрётся — пусть обойдётся весь этот чёртов мир, и вся эта Зона поганая, Рыжую на смерть дважды пославшая, и вся эта падаль человеческая, которую Рыжая не хочет — и не станет защищать от угрозы расширения Зоны. И Рэд пусть утрётся, если думает, что Рыжая поступит так, как должна — ничего она никому не должна — не занимала она у них ничего. А если они жизнь ей дали взаймы — так она всем прощает, прощает с процентами и со всеми неустойками. И пусть они живут и помнят, что им не удалось Рыжую сломать, что не удалось заставить. Что она ушла на своих условиях. Она зажмурилась — от света мучительно горели глаза. Протянула руку и коснулась каменной глыбы. Та оказалась гладкой и тёплой, как согретое на солнце стекло. Монолит молчал. Затаился внутри своей оболочки и не хотел дарить обещаний. Тем проще. — Я должна… — Голос Рыжей сорвался, умолк. Преодолевая себя, она заговорила вновь. — Я должна Зоне убить тебя. Она сглотнула нервный ком, застрявший в горле. Что сказать? Как объяснить этой твари, бесконечно далёкой от всего человеческого то, что так важно для человека? Как докричаться до того, кто пьёт людские крики, словно родниковую воду? — Но мне плевать. Вечный говорил, что ты способен на честные сделки. Так что пожалуйста… — Она вложила в свой голос всю решимость, которая у неё ещё оставалась. Всю надежду, на которую была способна после того, что успела пережить за последние месяцы. Всё отчаяние от осознания, что впереди для неё только смерть или хуже, чем смерть. — Пожалуйста, не обмани меня. Я хочу загадать желание.