Безымянные

Всё ли она сказала правильно? Всё ли учла? Можно ли как-то перевернуть её слова, извратить их во вред? «Пусть Вечный Сталкер больше никогда не умирает. Пусть его раны зарастают без боли. Пусть теперь он станет по-настоящему бессмертным». Нет, вроде бы всё верно. Ничего не забыла. А если Юра захочет умереть — он просто уйдёт из Зоны. Зоне он такой — бессмертный и не страдающий — и не нужен вовсе. А значит — его с лёгкостью отпустят. — Соглашайся же! — Рыжая задрала голову, теперь уже смело глядя сквозь сияние, силясь рассмотреть таящуюся в камне тварь, понять, что эта тварь думает. Что эта тварь чувствует сейчас — когда её защитники мертвы, а рядом стоит та, кого выдернули из преддверия смерти только для одной цели — уничтожить Монолит. — Я думала, ты внутри скалы сидишь, а тут скорлупа какая-то. Тонкое стекло. Что, если разрушить твою оболочку? — Рыжая достала из кармана последнюю гранату, снятую с мертвеца. — Ты ведь хочешь жить? Соглашайся — и я буду сражаться за тебя. С Чёрным Сталкером, с самой Зоной. Моя жизнь — за твою. Рыжая обернулась в сторону Рэда. Тот молча стоял у двери, и его взгляд блуждал по помещению, ни на чём не задерживаясь. А на лице его проступало такое мыслительное напряжение, будто он решал чудовищно сложную, непосильную для человека задачу — и во что бы то ни стало должен был, просто обязан был её решить. Потянулись мучительные секунды. В полной тишине Рыжая смотрела на истекающий иномирным сиянием кристалл, и на неё волнами накатывала крупная дрожь. Что Монолит ответит? Что сделает? Есть ли у Рыжей власть с ним спорить, есть ли право торговаться? Или, отойдя от сценария, написанного для неё Зоной, она уже лишилась шанса уничтожить Монолит — и скоро Зона сотрёт её с лица Земли? Конечно, она в любом случае умрёт. Умрёт от рук Чёрного Сталкера, который, наверное, теперь её ненавидит — ведь она отказалась выполнять своё предназначение, свернула с проторённой тропы. Наверное, смерть не будет лёгкой — но это уже не так важно. Важно лишь одно — чтобы Монолит исполнил желание, чтобы дал счастливую жизнь тому, кто — пускай ненадолго — сделал счастливой Рыжую. Ей не было жаль себя. Ей не было жаль уходить во тьму. В конце концов, вся её горькая, страшная жизнь стоила того, чтобы узнать Юру Семецкого, единственного человека, который был к ней добр, и, наверное, правда её любил. Зал всколыхнулся, потревоженный низким гулом. Казалось, в движение пришло само пространство, сам сгустившийся и ставший вдруг удушливо-плотным воздух. И по этому воздуху откуда-то издалека, а затем от пола, от стен, пробежала звуковая рябь и сложилась в неслышимые ухом, но воспринимаемые всей кожей колебания. Рыжая услышала ответ. И ответ был: — Мало. Она встрепенулась, как от пощёчины. Мало? Значит, мало? Мало того, что она отступит и не станет уничтожать Монолит. Мало того, что она готова сразиться с Рэдом и умереть, защищая своего врага. За жизнь Вечного Сталкера мало отдать её жалкую, гадкую жизнь. Горло тисками сдавило отчаяние. Что теперь делать? Остаётся только сдаться. Даже защищаться от Рэда лень — да и не хочется делать ему больно. В порыве бессильной, удушающей злобы Рыжая выпалила: — Так чего тебе ещё надо-то, а? Чего тебе надо, скотина?! Пространство вновь пришло в движение, и Рыжая не услышала — скорее просто почувствовала ответ: — Смотри. Монолит не пытался лезть в её сознание. Наоборот — пригласил её в сознание собственное, как однажды сделал Бродяга. Рыжая вгляделась в мешанину образов, нагромождения смыслов, в логические связи внутри нечеловеческого разума — и всё поняла. … С того дня, когда тот, кого люди называли Монолитом, услышал эмоции подопытных О-Сознания и устремился к источнику питания сквозь пробоину в Ноосфере, с той минуты, когда он воздвиг вокруг себя хрупкую скорлупу, он был привязан к своей тюрьме и желал того, что люди называют свободой. Он не мог напрямую взаимодействовать с аномальным полем Зоны — для него всё здесь было слишком зашумленным, слишком быстрым, ярким и громким после космического вакуума. Это было, словно пытка тяжёлыми перегрузками для человека — затянется время — откажет нервная система, и всё кончится смертью. У Монолита было тело, пусть и не похожее на людские, и это тело страдало от излучения, ещё не открытого человеческой наукой — люди же к этому излучению были полностью имунны. Но Монолит рос, захватывал всё новые источники питания, заставлял их отдавать ему то, что они называли чувствами и не оставлял попыток найти себе долговременную подвижную оболочку. Кристалл, построенный им вокруг его настоящего тела, состоящего из тонкой материи, защищал его от вредоносного излучения. Но в то же время сковывал его в пространстве, мешал находить и превращать в пищу достаточное для его роста количество людей. Да, излучатели, построенные людьми, помогали дотягиваться до новых жертв и протягивать к ним туннели для поглощения, но этого было мало. Существовал лишь один способ всё изменить — слиться с телом и сознанием человека, который смог бы пережить такое слияние. Стоит этому случится, и Монолит сразу же отправится в путешествие по Зоне — и везде, где будет пролегать его путь, люди воздвигнут алтари, и каждый из сталкеров станет доступной для него пищей. Но до сих пор тот, кого люди называли Монолитом, не преуспел в поиске нового воплощения. Все эти земные годы он присматривался к каждому сознанию, анализировал каждого приходящего к нему человека. Многократно пытался начать слияние — но одни люди были слишком слабыми, другие — слишком враждебными по структуре разума, третьи — и вовсе представляли опасность для иномирного существа, пытающегося поселиться в их сознании и теле. И ни один из подопытных — каковых было больше сотни — не прожил больше пары часов после слияния. За годы существования Зоны, лишь троих Монолит счёл потенциально жизнеспособным вместилищем. И ни с одним из них слияние не удалось.  Первый — тот, кто звал себя Рэдом, даже при смерти отчаянно сопротивлялся слиянию с Монолитом — и смог выторговать себе сделку. Второй — тот, кого сталкеры называли Шрамом — оказался глух к зову Монолита, неспособен воспринять ни единой концепции, ни микрона смысла, ничего из того, что пытался — но не смог — внедрить в него Монолит. От любого взаимодействия с Монолитом он лишь страдал. О вторжении в его разум не могло быть и речи. Третий — тот, кого люди называли Дегтярёвым, оказался слишком силён. Он заставил временное тело, захваченное Монолитом, застрелиться. Монолит тогда едва не распался на частицы от такого резкого выхода в Зону — спасло его лишь то, что рядом был один из Старших — пребывая несколько лет под монолитовским воздействием, тот изменился достаточно, чтобы принять Монолит в своё сознание и бережно донести его до прежнего вместилища. Этих троих Зона изменила каким-то особым, непостижимым образом, сделав наиболее пригодным вместилищем для Монолита, но это имело и побочный эффект — повышенную сопротивляемость к его воздействию. И потому тот, кого люди называли Монолитом, трижды отступил. Но, по крайней мере, ему удалось собрать информацию. И получилось вот что: во-первых, у троих пригодных для слияния сталкеров был один объединяющий признак — устойчивость к Выбросам. Во-вторых — слияния не произошло, потому что все трое не дали Монолиту необходимого — готовности отринуть себя. Готовности отдать свою личность под полный контроль. Такая готовность проложила бы Монолиту дорогу к ядру человеческого разума, и тогда он смог бы исполнить своё единственное желание — сменить оболочку на более пригодную. Люди бы назвали это «освободиться». А сейчас перед сияющим кристаллом, перед монолитовской скорлупой, стояло четвёртое устойчивое к Выбросам человеческое существо. И предлагало сделку. Монолит озвучил условия. Он назвал цену. …Рыжая опустила голову. Вот значит как. Непосильная ноша. Неизмеримая цена. И пути назад нет — предательство уже состоялось. Зона её не простит, если у этого существа вообще есть понятие о прощении. Путь лежал только вперёд — к концу, которого Рыжая и представить не могла даже в самых тяжёлых и удушающих ночных кошмарах. Всю жизнь она стремилась к одному — свободе. Пусть её отвергали, а порой и вовсе избивали за слова, за поступки, за дерзость — она никогда не переставала говорить, что хотела, действовать, как хотела и попросту быть собой. А теперь ей предложили перестать. Отдать не просто тело — саму душу отдать, от самой себя отказаться. Страшнее, чем ад. Хуже, чем смерть. Внутренности свернулись в ледяной ком, сердце билось медленно, будто пытаясь остановить время, отсрочить предстоящий ужас. Зубы стучали так, что едва получилось выговорить: — Согласна. Рыжая обернулась к Шухову, пытаясь изобразить победную улыбку, но получился только дрожащий оскал. А на лице Рэда отпечаталась маска скорби — словно это с ним сейчас произойдёт нечто настолько болезненное, что любые слова для этого слишком слабы. Словно это он сейчас перестанет существовать — в худшем варианте из всех возможных. Он поднял на Рыжую потухшие, будто присыпанные пеплом глаза и вдруг произнес: — Женечка, родная… Спасибо тебе. И Рыжая не нашлась с ответом. Как спасибо? Как это "спасибо"?! Она ведь только что плюнула в лицо ему и его любимой Зоне. Она отказалась отдавать долг жизни. Она растоптала всё, ради чего ей позволили существовать, а он ей "спасибо"? За что спасибо-то? За что?! За то, что нарушила все планы, спутала все карты, не оправдала надежд? Или... Или он вовсе и не надеялся, что она уничтожит Монолит? Что тогда получается? Получается, он привёл её сюда, чтобы спасти Вечного. И она спасла Вечного, защитила — от безрадостной жизни в том числе. А уничтожение Монолита… Наверное для Рэда было второстепенным? Может, Шухов и сам не рад был следовать замыслам Зоны. Может, он и сам уже от Зоны устал. Может, он и вовсе теперь на стороне Рыжей, вот только сделать ничего не может. А что он мог? Придти сюда одному, без помощи Зоны и убиться об монолитовцев? Лечь рядом с Вечным на алтарь? Промолчать, что Вечный здесь? Попросить Рыжую отказаться от её желания? Чтобы что? Чтобы Рыжая всё равно умерла, но просто чуть позже — исчезнув как личность под влиянием монолитовской Силы? Глупо. Прав Дима Рэд. Правильно сделал, что привёл Рыжую сюда. Он же сам не хотел подводить её к финальной черте, у него на лице всё было написано — да и сейчас в его глазах неприкрытая боль. Привык он к Рыжей. И Рыжая к нему привыкла. А теперь вот расставаться пора. Так себе расставание выходит. Некрасивое. И умереть красиво не получилось — это обидно до слёз. А ещё обидно, что Юру она не увидит напоследок, хотя бы одним глазком, пусть и стыдно будет в глаза ему смотреть. Но Юре станет легче — это главное. И он будет помнить, что она, Женя Симонова, которая его так подвела — вину свою искупила сполна. Хорошо он будет жить? Уж всяко лучше, чем было. Но каково ему будет, если он в Зоне останется? А он останется наверняка. Как оно — среди монолитовцев-то? А монолитовцами скоро здесь станут все. Монолит сейчас сольётся с сознанием Рыжей, заберёт её тело и двинется по Зоне пожинать свою кровавую жатву. И вот в такой Зоне — насквозь монолитовской — Вечный и будет жить. В последнее мгновения бытия собой, уже почти согласившись от себя отречься, Рыжая передумала. Ощутила, как в её сознание вторгается нечто нечеловеческое, непостижимое уму. Поняла, что Монолит покинул свою оболочку. Осознала, что от потери себя её отделяют какие-то жалкие доли секунд. И, не тратя время на произнесение слов, бросила в сознание Шухова не мысль даже, а куцый обмылок мысли: — Не дай ему уйти! Вот он — её шанс на красивую смерть. Если сейчас позволить Монолиту уйти — он наверняка найдёт себе временное тело, а потом ещё одно и ещё. Не всех монолитовцев они с Рэдом убили — в радиусе ста метров наверняка найдутся живые, а ведь эти гниды очень живучие. А значит, убивать его нужно прямо сейчас. Ножом для уничтожения всего аномального — иначе зачем Рыжей дали Нож? Она вновь взглянула на Рэда. Он кивнул ей и произнёс лишь одно слово: — Действуй. Рыжая чувствовала, как вокруг неё словно бы соткался, уплотняясь, невидимый глазу кокон. Не тёплый, не мягкий — просто нейтральный. Никакой. Кокон из неизвестно чего, что она всю жизнь ощущала в окружающем пространстве, считая частью атмосферы, и потому отсеивая, как ненужный сенсорный шум. «Излучение», — догадалась она. — «То самое излучение, которое мешает Монолиту жить без оболочки! Рэд понял, что это. Он смог подчинить его себе». Чувствовала Рыжая и то, как в её сознании мечется, не находя себе места, чужая воля и мысль, как Монолит пытается — всё увереннее — поработить её, заставить её отступить. Ощущалось это так, словно её мысли кто-то пытается согнуть, придать им иную форму — но пока не может. Как если бы сильный человек гнул стальную арматуру голыми руками. Дай ему время — он справится; сухожилия порвёт, суставы размозжит, но справится. Рыжая не собиралась давать ему времени. Она сняла с себя «Воскрешалку» и, раскрутив на цепочке, откинула в сторону — так далеко, как смогла. Ей эта штука без надобности — она предала Зону, а значит пора убираться, пока Зона не придумала симметричный ответ. Убираться лучше сразу из жизни. И молиться ещё, чтоб на том свете не достали. — Не воскрешай меня! — Крикнула она Рэду и взялась за рукоять Ножа. Поднесла лезвие к шее, остановилась. Зажмурилась от ужаса. То, что поселилось в её теле, затихло. Видимо, ощущало оно то же самое — и Рыжую это отрезвило. Значит, это ничего, что она боится. Все боятся. Все хотят жить. Она вытянула руку вперёд и с размаху вогнала лезвие себе под угол челюсти — с левой стороны — так было удобнее. Раздался утробный, животный стон — и от этого стона по лезвию ножа разошлась вибрация, усиливая боль. Рыжая, торопясь опередить себя, помешать себе жалеть, не дать себе усомниться, двинула лезвием назад, а затем — вперёд. Боль была ослепительно-белой, как вспышка светошумовой гранаты. Боль накрыла её волной. Руке стало горячо от крови — но крови вытекало слишком мало. «Давай», — захрипела Рыжая в воздух, подбадривая себя, — «Ну давай же…» Давя в себе любые мысли, перегоняя инстинкт самосохранения, боясь, что вот-вот передумает, Рыжая вновь вонзила в шею лезвие и повела его по дуге, кромсая мышцы. Рука дергалась, соскальзывая, пальцы судорожно сжимались и разжимались. Каждое движение отзывалось в мозгу взрывом. «Держись, — мысленно твердила она себе. — Не бойся. Скоро станет легче…» Лезвие со скрежетом упёрлось во что-то твёрдое. Она рванула за рукоять, и кровь хлынула фонтаном. Перед глазами заплясали синие пятна, закружилась голова. Стало холодно и муторно, стоять больше не было сил. Рыжая рухнула на колени. Рядом с ней на колени опустился Рэд и крепко обнял её, шепча что-то утешительное — слов было не разобрать, сознание соскальзывало в темноту, сосредоточиться не получалось. Рыжая, собрав последние силы, обняла его в ответ. Она всегда думала, что умрёт в одиночестве. Но сегодня это случилось — и она не была одна. За это она чувствовала к Рэду благодарность, горячую и солёную, как текущие из глаз слёзы, которые она глотала, не произнося ни звука. «Не воскрешай меня», — попыталась повторить она, но из разорванного горла вырвалось только булькающее сипение. А ей вдруг стало легко и светло, будто камень с души сняли — а может, так оно и было. Рыжая вспомнила, что никогда не испытывала к людям ненависти, и на самом деле всегда их только боялась. А всё остальное… Всё остальное, пожалуй, было не её. Было ли то влиянием Силы, которая уже уничтожена Ножом, или последствиями травмы — уже неважно. Главное, что сейчас, в последние свои мгновения, она всё поняла. Ради этого не жаль было и умереть. Ей вспомнился добрый взгляд зелёных глаз, прикосновения чужих рук — осторожные, невесомые, тёплые. А затем пришла темнота.