Безымянные

Всё тело, с головы до ног, сводило мучительной судорогой. Холодно было настолько, что оно ощущалось единой глыбой хрупкого льда — тронешь — рассыпется на колючие кристаллики. Мысли тоже словно бы смёрзлись в невыразительный ком, и не получалось ни то, чтобы что-то сказать, а даже подумать.   — Прости меня, — Услышала она и инстинктивно обернулась в сторону звука. Рэд сидел рядом, и на его бледнеющем сквозь полумрак лице отражалась неподдельная тревога. Рыжая помнила — ей было хорошо там, на другой стороне. Легко и спокойно. Там она, кажется, шла домой, уходила всё дальше и дальше — от боли, от жизни, от себя. И теперь, корчась от фантомной боли воскрешения, она только и смогла спросить: — За что? За что он так с ней? Зачем вернул сюда, в этот плотский ад? Рэд, кажется, истолковал её вопрос по-своему: — Не выполнил твою просьбу. Не смог… Мстить тебе не буду, не бойся. Не будет мстить? Ну хорошо. И на том спасибо. Она через силу заставила себя сесть, огляделась вокруг. Всё тот же громадный зал, только света здесь нет — скупые лучи солнца едва пробиваются из освинцованных мутных стёкол под потолком. И в этих лучах стоит каменная глыба, тёмная, безжизненная. — Я постараюсь тебя защитить, — Продолжил Рэд. — Попробую договориться с Зоной, найду выход. А ты — живи. — Подожди… А где этот? — Рыжая кивнула в сторону опустевшей скорлупы. — Куда делся? — Мёртв, — Коротко отрезал Рэд. «Мёртв». Вот так просто. Значит, и чуждая сила внутри Рыжей умерла. И никто больше не заставит убивать. И ничто больше не будет мешать Рыжей думать и решать самой. Это что получается, она победила? Надо, наверное, порадоваться. Только на радость и намёка нет. Усталость одна. — А моё желание?! — Рыжая подхватила автомат, вскочила на ноги. Покачнулась, преодолевая головокружение. Серые стены заплясали перед глазами, смазываясь в мутное пятно. Она согнулась пополам и, лихорадочно дыша, проговорила, — Оно сбылось? Сбылось?! — Сбылось, — Подтвердил Рэд. — Насколько я понял, Монолит его исполнил. А вернуть всё назад не успел — не до того ему было. Я уверен, Вечный теперь бессмертен. «Бессмертен». Вот это и правда победа. Радоваться всё ещё нет сил, но чувство такое, будто в кромешном мраке забрезжил крохотный светлячок. Как будто теперь, после всего, есть какая-то, что ли, надежда? Но думать об этом — нет времени. Надо бежать. Надо найти Юру. Надо его вытащить отсюда — и никогда больше, никому больше не позволить его тронуть. Теперь он — свободный человек. Ради этого стоило убивать — и умирать тоже стоило. Всё это, весь этот кромешный ужас, оказывается, был не зря. — Ты слишком долго воскресала, — Сказал Рэд. В его голосе сквозили незнакомые ноты — ещё не страх, но нечто близкое к нему. — Это было неправильно. Нелогично. Что-то случилось с тобой — здесь или там. Я должен понять… Рыжая махнула рукой и, не дослушав, потащилась в сторону двери. Плевать. На всё плевать. Тело ломило, потряхивало от фантомного холода, но теперь она улавливала нить. Тонкую ниточку Юриных мыслей, которая больше не терялась в шуме Выброса. Совсем рядом. От лестницы налево и по длинному коридору. Рыжая с трудом преодолела лестницу, споткнулась на последней ступеньке, едва удержав равновесие. Упрямо потащила себя вперёд. Как сквозь зелёную озёрную воду, словно в мутном сне. Выжимая из себя силы, растрачивая едва прорезавшуюся после воскрешения волю. Впереди была её цель. Не месть, не ярость, не Монолит. Юра. Единственный человек, которого она не боялась. Тот, кто показал ей, что значит доверять. С каждым шагом идти становилось немного легче. А в голове билось одно — «Только не умирай больше. Только не умирай. Всё, что угодно, только не умирай…» Казалось, дойдёт она сейчас, посмотрит на него, а он — мёртвый. И не сбылось никакого желания, и никакого чуда не было, и ей снова смотреть, как он страдает — каждый день смотреть, добивать его, согревать, пытаться убаюкать фантомную боль… Если получится остаться рядом с ним — хоть кем-то для него остаться. Если он вообще простит, если хотя бы послушает нелепые оправдания. Вот и она — открытая дверь. Всего метрах в двадцати от того места, где стоял Монолит. У металлического дверного косяка Рыжая пошатнулась, вцепилась ногтями в облупившуюся краску. Закрыла глаза, переждала приступ озноба. Стало ещё чуть легче. Воскрешение почти закончилось, силы вернулись. И её пощёчиной хлестнула чужая яркая до потери зрения, отзывающаяся в каждом нервном окончании, эмоциональная боль. Рыжая тряхнула головой, разгоняя тучи фиолетовых мушек перед глазами. Она знала, чья это боль, и ей вновь стало зябко. Позади стоял Рэд. Он ждал. На стене отпечатались синие отсветы его горящих глаз. "Будь здесь", — шепнула она ему. Отлепилась от стены, выпрямилась и зашла. Смотреть не хотелось. Но она должна была смотреть. «Что ты там себе надумала, что победила? Вот она — твоя победа. Жри, не обляпайся». К потолку и стенам были привинчены крюки, бесчисленное множество крюков с примотанной к ним колючей проволокой. А на проволоке висели тела. Обнажённые и молчаливые — ни крика, ни мольбы. Мёртвые. И только посередине, среди арматурин и насаженных на них тел, среди колючей проволоки, каких-то обрывков ткани и щерящихся в оскале отрезанных голов, дёргался в судорогах человек в тёмном камуфляже, залитом кровью. Полустоит-полувисит, голова свешена на грудь, куртка расстёгнута, обнажая лишённый кожи торс, руки вздёрнуты вверх, пронзены стальными шипами. Рыжая словно застыла в параллельной реальности, в леденящем кровь кошмаре, из которого нельзя проснуться. Но всё это происходило здесь и сейчас, вколачивалось в душу занозистыми кольями, проворачивалось в груди тяжёлыми жерновами. Лязгнул автомат, упав с плеча. Спина больше не держала тяжесть — будто хребет переломили. Подкосились ноги, перекосилось в ужасе лицо. Сквозь ватную пробку, забившую уши, доносились шаги. За ними, как бы с опозданием, тащились чужие ноги. Чужое тело. Это не с ней. Не с ней. Юра. Юра… Он свесил голову и дрожит — плечи свело судорогой, в руки вплетаются ржавые проволочные шипы. Он здесь давно. Шипы заржавели от крови. Рыжая придвинулась вплотную, встала в липкую кровавую лужу, натёкшую под ним. Распростёрла руки и, не прижимаясь, не касаясь ран, обняла. Шепнула: «Прости». Ушей у него не было, но она надеялась, что сквозь залитые кровью дыры он сможет её услышать. Аккуратно коснулась его сознания — тишина. Только память о боли. Только страх — без мыслей и слов; немое стремление спрятаться, стать меньше, исчезнуть. Она погладила Юру по щеке. Не удержалась, потянулась к губам. Как же давно она его не видела. Как же давно не целовала. И сейчас, придя к нему через ад, поцеловала нежно, насколько смогла. Но целовать там было нечего. Во рту у него было что-то мягкое, сочащееся сукровицей — ни языка, ни зубов. Вечный очнулся. Открыл глаза — зияющие, слепые раны. И мысленно закричал — громко, на одной ноте, поднимая пси-волны, раскачиваясь на проволоке: «Беги!» «Беги!» «Беги!» — Тише ты. Тише… — Зачем-то зашептала она глупые слова. — Всё кончилось, Юр. Мы пришли за тобой. Теперь всё будет хорошо, слышишь? Всё будет хорошо… Но он не мог её послушать. Пытался докричаться до неё — без слов, без языка, одной только мыслью. Он не мог поверить, что всё кончено. Не хотел, чтобы Рыжая осталась здесь. Боялся, что с минуты на минуту её пленят, повесят рядом с ним и никогда уже не отпустят. Дёргался и кричал, кричал и дёргался. А Рыжая не могла собраться с силами. Не получалось его вырубить. Так грубо вмешаться в его сознание после того, что с ним сделали… Страшно было не рассчитать сил, сделать что-то не так, поранить его. Она стояла, оглушенная и смотрела на него — обрубок человека, обрубок души. Освежёванный до голых нервов. Это — её вина. Ей и разбираться с последствиями. Но у неё не получалось собраться. Не получалось с собой совладать. Позади громыхнула автоматная очередь. Ниточка мыслей порвалась, Юра замолчал. С лица Рыжей медленно сползли ошмётки его мозгов. — Это поможет, — Пояснил Рэд. — Зона пересоберёт его разум, и ему станет легче. Ну что, забираем его и уходим? Рыжая сосредоточилась, создавая аномалию — широкое кольцо огня. Взревело пламя, от пола и до потолка взметнулись ослепительные огненные столпы. Окна, лопаясь от жара, со звоном разлетелись на осколки. Расплавилась и испарилась колючая проволока, отпуская мёртвые тела, разжимая свою хватку. Они обрушились на пол и в секунду обуглились до костей — охваченные ярким, добела, пламенем. Не было ни времени, ни желания хоронить безымянных жертв. Всё, что Рыжая могла сделать — предать их огню. Она поймала Юру под руки — тяжёлого, тёплого, будто спящего и едва удержалась на ногах. А в груди трепыхалось отчаяние напополам с виной. Ужас. Какой же всё это ужас… Сквозь тонкую ткань своей футболки Рыжая чувствовала, как бьётся вопреки всему чужое сердце — и это было жутко вдвойне, ведь Юре только что прострелили голову и прежде он никогда не успевал так быстро вернуться в мир живых. Рэд подошёл, подхватил его бессознательное тело, забрал у Рыжей. Она едва заставила себя отдать его — было страшно его отпускать. И перед тем, как Рэд взвалил его на плечо, будто мешок с песком, Рыжая успела разглядеть тонкую полупрозрачную кожицу, уже наросшую на обнажённой — во всех смыслах — груди Вечного. Удивилась: — Раны зарастают… — Именно, — сказал ей Рэд. — И я уверен, что они зарастают без боли — всё, как ты пожелала. Он жив — просто без сознания. — Он жив… — Тупо повторила Рыжая. Тяжело было поверить, что всё и правда получилось. — А куда мы? К Болотному Доктору? Юре, наверное, нужно что-то вроде гипноза или… — Постой, — Перебил её Рэд. — Что это? Он оцепенел. Не от звука, не от движения — от того, как исказилось окружающее пространство. Излучений, обычных для Зоны, враз не стало — будто их выключили. Вмиг всё вокруг потеряло цвет и звук. Замолчали и люди — их мыслей больше не было. Ещё секунду назад Шухов слышал, как суматошно мыслят выжившие монолитовцы, как страдают умирающие, осязал жертв, прибитых к алтарям — и теперь над ним довлела тишина. Он огляделся, стремясь понять, что произошло. Сделал робкий шаг вперёд, и этот шаг прозвучал в тишине, как выстрел. Рыжая молча смотрела на него. Глаза её широко распахнулись, губы задрожали. На веснушчатом лице проступила восковая бледность. Шухов опустил взгляд и увидел, что она протягивает ему Нож — рукоятью вперёд. Ещё не зная, от чего планирует защищаться, он принял артефакт.  И наконец почувствовал. Не звук, не вибрацию — давление. Давление на саму реальность. Оно было таким огромным, что он непроизвольно отшагнул назад, словно ища опору. Ему показалось, что пространство исказилось, как дрожит воздух над раскалённым асфальтом. Он ещё ничего не понял, ничего не увидел. Но он ощущал приближение так же явно, как слепой ощущает тепло огня. Оно пожирало звук, свет и сам воздух. Безразличное, как движение тектонических плит, стирающих горы в пыль. Он чувствовал, как по спине бегут мурашки, но не от холода. Словно миллионы невидимых пальцев касались его кожи, считывая его, изучая. Он ощутил себя голым, прозрачным, разобранным на атомы. И тогда в его разум вторглось знание. Не мысль, не догадка, а именно знание, вложенное в него тем, что приближалось. Я есть. Он только и смог, что сказать: — Твою же мать… Неужели это могло случиться так быстро? И что будет с ними теперь? Ясно было одно — бежать нет смысла. Нужно встретить Её. И спросить… Он опустил Вечного на пол. Рыжая дрожащими руками достала из кармана бесполезный пистолет. Рэд покачал головой и бросил: — Не снимай «Воскрешалку». Будь рядом с Вечным. Так безопаснее. Рыжая не стала возражать. Она всё поняла. Без лишних слов она кинулась на пол, словно кто-то бросил в неё гранату и прижалась к Вечному, уложив на его тело артефакт. Кажется, она тоже чувствовала это — к ним стремилась огромная, давящая сила. На них шла лавина. И спрятаться, затихнуть сейчас было разумнее, чем бежать. Рэд обернулся к дверному проёму. В нём белело обнажённое тело. Она пришла. Лица у неё не было. На желтоватом, пятнами проглядывающем черепе висели серые ошмётья обваренного мяса. Глаза, спёкшиеся с веками, превратились в мутное желе. Тело её было прошито насквозь нитями колючей проволоки — и эта проволока обвивала её, погружаясь в синюшную плоть. И почему он думал, что она воплотится, как богиня — в юную девушку неземной красоты? Почему представлял это иначе? Ей нужна была энергия, и как только Монолит уничтожили — она поглотила то, что от него осталось. А теперь — воплотилась в первое попавшееся вместилище, способное вынести её внутри себя. В кого ещё она могла здесь воплотиться? В кого, как не в жертву монолитовских палачей? Он чувствовал — несмотря на чудовищный, необозримый потенциал, что она несла в себе — она была слаба. Едва возникнув, она могла от любого неосторожного вмешательства рассыпаться, исчезнуть вновь. Она едва держалась за реальность. Ей пока было тяжело существовать. Он подошёл к ней, трепеща от ужаса, от восхищения, от ожидания того, что должно было произойти. Преодолевая себя, спросил: — Почему Рыжая воскресала так долго? Почему раны Вечного зарастали так медленно? За что ты пытаешься их убить? И она ответила. Хрипящим скрежетом слов, застревающих в омертвелых голосовых связках. Первыми словами воплотившегося чудовища. «Я властна…» — Я властна над свободой и несвободой. Мне больше не нужен Освободитель. Пятая должна умереть. — Чего ради? — Опрометчиво перебил её Рэд. — Какой смысл? Но она продолжила, не позволяя себя перебить. В её нечеловеческом хрипе — без тени чувства, без интонации — сквозил ледяной покой. — Я властна над жизнью и смертью. Мне больше не нужен тот, кто будет умирать за других. Мне больше не нужен Спаситель. — Вечный… Только не его, — Голос предательски сорвался. Шухов знал, что затевает бессмысленный спор. Но он не мог молчать. — Оставь ему жизнь! А она продолжала, не повышая голоса, не реагируя на его слова — равнодушная к своим инструментам, к их жалким жизням и пустым мечтам. — Я властна над телами и разумами. Над мутацией и эволюцией. Над болезнью и восстановлением. Мне больше не нужен Целитель. Шухову нечего было сказать. Нечего было противопоставить этому — чуждому, холодному. Тому, что решало сейчас их судьбы, ломая их, как щепки. — Я властна над словами и над молчанием. Над пси-полями и Ноосферой. Мне больше не нужен Говорящий от моего имени. Конечно, так всё и должно было случиться. Они, проводники чужой воли, потеряли свой смысл. Теперь, когда воля, что вела их, обрела цельный разум и плоть, они для неё — не более, чем помеха. И что он, Шухов, может этому противопоставить? Что он может сделать? Он столько лет шёл по пути, определённому Зоной. И теперь этот путь привёл его в закономерный тупик. — А я? Шухов вдруг улыбнулся — кривой, сумасшедшей гримасой, не имеющей ничего общего с радостью. Всё казалось ему температурным бредом, гриппозным сном. Это было безумие. Безумие, которое он сам, собственными руками, воплотил в жизнь. С самого начала всё, что он делал, говорил и думал, служило лишь одной цели — Её воплощению. И появление Рыжей в Зоне, и уничтожение Монолита, всё вело к этому концу. И Шухов подозревал, что это будет концом и для всех них, всех пятерых. Но теперь, когда всё случилось, он не мог уместить это в своей голове. Он просто отказывался понимать. — А со мной что? — Он сделал шаг вперёд, его тело напряглось, как струна. — Кто будет убивать для тебя всех этих бандитов, этих маньяков, и всех этих прочих, которые не в том месте и не в то время? Кто их будет уничтожать? Ты сама? — Я властна над местью и прощением, — Прозвучал безэмоциональный ответ, — Мне больше не нужен Палач. Заверши их жизни. Артефакт — твоя награда. Заверши и уходи. «Палач». Это — его роль. От начала и до конца. Что будет, если он отступит от своей роли? Он помнил, как это было — когда он пытался убить Семецкого. Он до сих пор помнил эту боль. «Ты — палач», — думал он. — «И тебе никогда не отмыться от этого». Он оглянулся на Рыжую — она всё ещё прижималась к Вечному, и в её глазах читалась немая обречённость, смешанная с затаённым страхом. Женя давно примирилась со смертью, так чего ей бояться? Конечно, она боялась, что Вечного, её любимого Вечного, убьют. Шухов знал, что боялась она и за него самого — за проклятого палача, к которому эта несчастная девчонка привязалась, хватаясь за него, как утопающий за соломинку. Рыжая желала ему жизни. И он желал жизни для неё. «Ты палач», — вновь подумал он и крепче сжал рукоять Ножа, — «Ты палач, так будь палачом». Шухов понял, что он должен сделать. Должен, прежде всего, себе — за все эти годы, когда он шёл по чужому пути и не смел сказать «нет». Он поднял руку и заученным, коротким взмахом перерезал мёртвой женщине горло.