Убежище

      Вооруженные люди бесновались в центре Готэма уже несколько дней, грабя магазины, совершая налеты на офисы крупных компаний и особняки богатеев. Постепенно происходило то, чего так боялось правительство города: восстание больше не походило на хаотичную массу, приобретая устойчивую форму и цель: разорить и растоптать самых влиятельных людей Готэма. Многие «клоуны», остудив свой пыл, либо разошлись по домам, либо сидели в полицейских застенках, но те, кто остался на свободе, сбились в большую группировку, в эпицентре которой Джокер катался, как сыр в масле, упиваясь вниманием к своей скромной персоне и всеобщим обожанием. В качестве убежища они выбрали полуразрушенное здание завода на окраине города, и на десятке угнанных машин свезли туда необходимые припасы.       Вошедшего в брошенный цех Джокера клоуны приветствовали дружными овациями, криками, ударами бит о пол и остатки станков. Джокер, расплывшись в широченной улыбке, изящно поклонился на все четыре стороны, сходу запрыгнув на один из замерших механизмов.       Он заметил, что бунтующие уже выбрали из своего числа наиболее влиятельных клоунов, кому было позволено приблизиться к его импровизированному трону. Их было двое, гротескные маски обоих были заляпаны кровью, пролившейся на улицах Готэма. Джокеру захотелось ощутить вкус этого сладкого безумия, поглотившего их, и, проведя длинным тонким пальцем по маске одного из его соратников, собирая уже загустевшую кровь, он направил его в рот, плотно обхватив губами и с изощренным удовольствием облизав. Мужчина, к чьей маске он прикоснулся, благоговейно поймал другую его руку, и, приподняв маску, нежно коснулся губами его пальцев, негласно признавая его своим королем. — Искупаем Готэм в крови! — воскликнул Джокер, и толпа, жадно наблюдавшая за своим вождем, взревела, потрясая оружием. — Босс, нам уже не терпится пустить кровь Уэйну, — сказал второй выборный, поворачиваясь к Джокеру. — Тише, тише, дорогой, — Джокер доверительно приобнял его за плечи, — Томас Уэйн — вишенка на торте. Я вдоволь хочу насладиться его страхом прежде, чем покончить с ним. Пусть мучается, глядя на то, как умирают его друзья по политическим игрищам и все, что он выстроил, горит ярким пламенем.       Джокер понимал и полностью разделял это простое человеческое желание выпустить Уэйну кишки и трахнуть в рот его отрезанную голову, но одна мысль, прочно засевшая в голове, не давала ему сию же минуту схватить лом и повести свой маленький крестовый поход на штурм Уэйн-менор: Брюс говорил, что он будет чувствовать себя плохо без родителей. Каким бы говнюком ни был Томас Уэйн, он по совместительству был отцом Брюса, а значит, к сожалению, входил в список его родителей, и Джокер был согласен даже на то, чтобы чертов Уэйн-старший не подох вообще никогда, если бы это сделало его грустного птенчика счастливым.       Пусть его клоуны отвлекутся, пусть перебьют хоть всю администрацию Готэма, но Джокер лично расфасует по пакетам тех, кто посмеет расстроить Брюса. Про себя он лишь понадеялся, что сучий потрох Томас додумается уехать из Готэма, пока Джокер предоставил ему отсрочку. Как вообще вышло, что у такого мерзкого жирного ублюдка получилось зачать такое чудо? Пожалуй, Брюс — это единственное, ради чего Томасу вообще стоило появляться на свет. — Босс, мы тут подумали, что стоит нанести визит Тэду Кэмпбэллу, члену правительства и дружку Уэйна, — подал голос один из клоунов, посоветовавшись с товарищами. Джокер задумчиво постучал пальцем по вызывающе размалеванным губам. — Хотите повеселиться немного, хе-хе? — Джокер безудержно захихикал, но спустя секунду вновь стал серьезным. — А знаете, чего бы хотелось мне? Немного согреться. Клоуны замерли, ожидая продолжения и пожирая глазами своего героя. — Раздобудьте мне динамит, — Джокер счастливо рассмеялся, вторя восторженному реву толпы. Наконец-то он чувствовал себя на своем месте среди людей, готовых исполнить любую его волю, разделить его сумасшествие. Наконец-то он не был жалким психопатом и не должен был извиняться за то, какой он есть.       Всеобщее возбуждение перекликалось с его собственным настроением, и у Джокера болезненно стояло на протяжении всего собрания. Когда же большинство его приспешников разошлось в поисках оружия и динамита, он мановением руки подозвал оставшегося у «трона» соратника, измазанного чужой кровью, что добавляло ему шарма в глазах Джокера. — Как тебя зовут? — ласково прошептал ему предводитель, приблизив лицо к его маске. — Называй меня Лансом, босс, — хрипло раздалось из-под маски. — Ланс-Ланс-Ланс, — прошептал ему на ушко Джокер, бесстыдно пройдясь языком по кровавым подтекам на некогда белой маске, — на что ты готов ради меня, своего идола, своего сумасбродного божка, хе-хе? — На все, что угодно, — сорвав с себя маску, Ланс протянул руки к Джокеру с благоговением религиозного фанатика, тянущегося к своей святыне. Чуть дрожащие руки расстегнули его жилет и рубашку, обнажая худощавое тело Джокера, и Ланс со стоном приник губами к его нежному розовому соску, присосавшись так, будто бы хотел выдоить молоко. Джокер, властно запустив пятерню в спутанные лохмы своего приспешника, прижал его голову сильнее, наслаждаясь неправильностью, пошлостью, грязью происходящего. Он далеко не женщина, нет, но Готэм породил этих людей, а Джокер вскормил их кровью — они буквально дети Готэма от Джокера — или Джокера от Готэма? Чувствуя, как Ланс трепетно выцеловывает его впалый живот, Джокер рассмеялся, как ненормальный, откинувшись спиной на ленту замершего навеки конвейера.

***

      Брюс заскучал, и Альфред, рассудив, что ему пошло бы на пользу общение со сверстниками, договорился с одной из работниц, чтобы та привела к ним в гости свою дочку, Рэйчел, с которой они уже играли когда-то. Брюс отлично помнил, как они носились вдвоем по пустынным гулким коридорам поместья, и старый дом будто оживал от их смеха, а строгие лица предков Брюса хмуро наблюдали за ними с картин. Сейчас Брюс чувствовал себя гораздо взрослее, чем каких-то несколько месяцев назад. Обстановка в Готэме и дома давно уже не располагала к детским играм и беззаботной беготне по коридорам.       Он не повел Рэйчел в домик на дереве, хоть она и посматривала на него с интересом. Этот домик больше никак не вязался в его голове с чем-то забавным, он больше не был местом для игр. Это было место для сумасшедшего смеха, кровавых историй и торжества безумия, а также для слез искупления, доброй улыбки и теплых объятий. Рэйчел бы просто не поняла. И родители, и даже Альфред. Брюсу становилось страшно, когда он представлял, что будет, если кто-то узнает… Его, наверно, запрут дома навечно. Хотя… по сути, ничего не изменится. Он и сейчас заперт, отрезан от большого мира крепкой оградой.       Они вдоволь порезвились в саду, и Брюса несколько оживила эта детская возня — со всеми этими восстаниями, безумными клоунами он успел позабыть, что он всё-таки еще ребенок, и то, чем заняты его мысли большую часть времени — совершенно не детское дело.

***

Рэйчел оживленно махала рукой Брюсу, сидевшему на ветке одного из старых деревьев, опасливо вцепившись пальцами в кору. — Давай, Брюс, спускайся, тут невысоко! — крикнула она, смеясь. Одна из игр занесла их на дерево, и если Рэйчел спустилась без особенных усилий, перескакивая с ветки на ветку, как белка, то Брюс, не привыкший к такого рода забавам, не мог заставить себя отпустить толстый ствол дерева. Взглянув на Рэйчел, тот помотал головой, сглотнув. Девочка кричала ему что-то еще, но Брюс пытаясь отвлечься от сосущего чувства под ложечкой, поднял взгляд от земли, кажущейся такой далекой, чтобы осмотреться по сторонам. Осень пока что не вступила в свои права, и деревья все еще щеголяли зелеными шапками. За кустами, обрамляющими ограду, он заметил краем глаза темный силуэт. Заинтересовавшись, Брюс пригляделся — и чуть не ухнул с ветки от неожиданности: прилипнув к ограде и вцепившись руками в стальные прутья, по ту сторону замерла одинокая фигура с выбеленным лицом. Однако взгляд клоуна был обращен не на Брюса — он в упор смотрел на Рэйчел сквозь ветки кустарника, скрытый от ее глаз, и лицо его — пустое, без единой эмоции, будто застывшее — ой, как не понравилось Брюсу. Повернувшись к Рэйчел и на секунду даже забыв о своем страхе высоты, Брюс крикнул ей: — Найди Альфреда, он снимет меня отсюда. Только обязательно Альфреда, слышишь? Посмеиваясь над мальчиком, который лазает по деревьям хуже мешка с картошкой, Рэйчел ускакала за поворот, и Брюс перевел дух: он точно знал, что Альфред сейчас уехал по делам, а значит, Рэйчел будет искать его некоторое время. Вытянув шею, он попытался разглядеть за кустами Джокера, но того, конечно, уже и след простыл. Брюс поежился. Вечерело, и на улице становилось темно и холодно, а он и так уже отморозил себе все, что только можно. Поскрипывания, издаваемые веткой при его движении, тоже не внушали ему особого доверия. — Птенчик застрял на дереве? Не может лететь? — раздался хрипловатый голос снизу. Ну конечно, как Брюс мог подумать, что Джокер уйдет просто так? — Еще чуть-чуть, и птенчик полетит на землю, — Брюс хмуро посмотрел сверху вниз на Джокера, который стоял под деревом, запрокинув голову. Ветер шевелил зеленые волосы, и клоуну пришлось отфыркиваться от лезущих в лицо прядей. — Прыгай, я поймаю, — Артур протянул к нему руки, но Брюс лишь крепче вцепился в кору, покачав головой. — Я тяжелый, Артур, а ты — извини — слишком худой. Ты меня не удержишь. — Ерунда, такая махонькая птичка не может весить много, хе-хе. Прыгай, пока не вернулась твоя подружка. Ты мне доверяешь? — добавил он более низким голосом, от которого по спине Брюса пробежались мурашки. Вместо ответа Брюс вздохнул и посмотрел вниз, примериваясь. — Лови меня, — скомандовал он, и, зажмурившись, отпустил руки и соскользнул с ветки. Падение прекратилось, не успев начаться. Артур от неожиданной тяжести чуть согнулся, крякнув, но удержал тело мальчика в своих руках и аккуратно поставил на землю, не размыкая рук. Брюс смотрел на него расширенными глазами, переживая всплеск адреналина. — Видишь, не так уж и страшно с дядей Джокером, — клоун улыбнулся мягко, почти так же, как улыбался ему Артур, и Брюс благодарно провел рукой по его волосам, некогда черным, но сейчас отливающим всеми оттенками зеленого. — Мне не страшно, — одними губами повторил Брюс, понимая, что говорят они далеко не о его древолазных способностях. — Иди, проводи девчонку, как настоящий маленький джентльмен. Я буду тебя ждать, — Джокер, не прибавив больше ни слова, скользнул к их маленькому убежищу на дереве, а Брюс кинулся на поиски Рэйчел — нечего было и думать о том, чтобы попросить Артура зайти потом или заставить ждать слишком долго. Ему хватило того взгляда, которым Джокер сверлил Рэйчел, чтобы понять: не стоит давать ему повод невзлюбить девочку еще сильнее. Рэйчел, судя по всему, немного расстроилась из-за столь скорого окончания игр, но Брюс, предложив ей встретиться на неделе, не придал этому большого значения, у него были мысли и поважнее.

***

Артур сидел на полу, вытянув ноги и привалившись спиной к стене домика, голова Брюса покоилась на его костлявых коленях. Брюс жевал принесенный Артуром мармелад, чувствуя, как тот рассеянно поглаживает его по волосам. — Отец сказал, что машину одного из его знакомых взорвали. Он чудом остался жив, задержался завязать шнурки и не залез туда, — Брюсу показалось, что Артур пробормотал что-то, подозрительно похожее на «идиоты», — и все равно он попал в больницу. Я не хочу, чтобы меня или мою семью тоже взорвали. — И я этого не хочу, хе-хе, — Артур нервно рассмеялся, — скажи своему отцу уезжать из города. Можете отправиться в семейное путешествие. Они больше всего на свете хотят добраться до него. — А ты? — Брюс приподнял голову от колен Артура, чтобы заглянуть в его глаза. — Я тоже. Но я не хочу делать тебе больно, Брюс, — клоун отвечал серьезным взглядом, — я пытаюсь сдержать их. Но Томас должен исчезнуть. Моргнув, Брюс поймал худую руку, перебирающую его волосы, и прижал мягкой холодной ладонью к своей щеке. — Что это? — поинтересовался он, указав на виднеющиеся на шее Артура сходящие отметины, похожие на синяки. — Тебя душили? Артур коснулся пальцами горла, вспоминая, что там должны были еще остаться следы страсти одного из его клоунов, и, покраснев так, что румянец залил даже шею, контрастируя с белым гримом, попытался прикрыть их воротником. — Это… реквизит, — ляпнул Артур и зашелся хохотом, прикрыв рот ладонью, — для номера. Брюс с подозрением наблюдал за донельзя смущенным клоуном. — Никто меня не душил, — наконец выдавил из себя Артур, — вырастешь — узнаешь. — А, у тебя был секс, — судя по лицу Брюса, он мгновенно потерял интерес к теме. — Как ты… откуда… Ха-ха-ха-ха, — еле выдавил шокированный Артур, задыхаясь от приступа смеха. — Мне парни в школе рассказывали, — пожал плечами Брюс. — Ха-ха-ха, — Джокеру казалось, что он еще никогда не испытывал столь сильного желания убивать. Нащупав помятую пачку сигарет, Джокер вытащил одну, и, сжав фильтр зубами, закурил. Брюс красноречиво кашлянул, скатившись с его колен и отсев подальше. — Они что… с мятой? — удивился Брюс спустя пару минут молчания. Артур расплылся в улыбке, аккуратно затягиваясь. — Да, ментоловые. Всегда хотел их попробовать, а теперь я могу взять все, что угодно. Брюс позволил себе короткий осуждающий взгляд в зеленые глаза, невольно отметив длину и пушистость ресниц, присыпанных белым. — Не стыди меня, Брюс. Я такой, ничего не поделаешь, — Джокер обвел рукой с зажатой между пальцами сигаретой свое лицо и алый костюм. — Я знаю тебя другим, — Брюс плавно протянул руку к его лицу и под пристальным взглядом провел линию по острой скуле, стирая грим и оставляя чистую кожу, — я принял Джокера. Но я так же хочу… хочу видеть моего клоуна, приносящего радость. Джокер молчал, сверля его взглядом, и Брюс решил продолжить: — Забудь о плохом хотя бы на секунду. Вспомни тот день. Помнишь? Ты сидел в коридоре расстроенный, а мне так понравилось твое выступление, и остальным ребятам тоже. Знаешь, Артур, мы говорили о тебе еще долго, долгие дни до выписки. Мы говорили о тебе не потому, что ты кого-то… убил, — Брюс мужественно выдавил из себя это слово, не отводя глаз, — а потому, что ты был единственным, кто принес нам радость. Парень, которого укусила бродячая собака, после шести уколов еще умудрялся подпевать тебе и вертеться под музыку — он никогда не был таким оживленным. Понимаешь? Артур казался выбитым из колеи этой маленькой проникновенной речью. Он замялся, задохнулся дымом и досадливо выкинул недокуренную сигарету за окно. — Правда, говорили? — переспросил он с небольшой смущенной улыбкой, и Брюс разулыбался до ушей. — Правда, Артур. — Я любил радовать детей. Жаль, мне больше никто не позволит выступать перед ними. Мир взрослых жестокий, Брюс. Я осознал это еще в детстве. Взрослые никогда не были добрыми ко мне, — Артур помотал головой, надрывно хихикая. — А… твоя мама? Был кто-то, кто любил тебя? — тихо спросил Брюс. Даже под слоем грима было видно, как сжались в полоску губы Артура. — Моя мамаша… Я заботился о ней много лет, а потом оказалось — ха-ха! — оказалось, что она привела домой мужика, который любил обращаться со мной хуже, чем с дворовым псом — привязывал к батарее, да. А потом — ха-ха-ха — а потом, спустя черт знает сколько лет, выяснилось, что пока он бил меня головой о батарею, какая-то жалкая, крошечная деталька моего детского мозга вышла из строя, представляешь? Ерунда, никто и не обратил внимания на эту маленькую — ха-ха — шишку, дети ведь такие, на них все как на собаках заживает, правда? Из-за этой детальки, одного эпизода из череды других приятных моментов моего детства, я и стал… вот таким! — Джокер рванул лацкан своего пиджака, безумно вращая глазами. Голос его с каждым словом все повышался, и в конце тирады он почти кричал. — А моя мать и слова поперек не сказала. Просто… просто смотрела, — закончил он внезапно свистящим шепотом. Брюса колотило, ему хотелось вылететь из их убежища и бежать без оглядки, но усилием воли он заставил себя остаться на месте. — Тебе кажется, что это трагедия, Брюс? Нет-нет, уверяю тебя, не надо смотреть на меня с таким ужасом. Это, дорогой мой, комедия, ха-ха-ха-ха! — клоун зашелся своим лающим смехом. Брюсу пришла на ум мысль обнять мужчину, попробовать успокоить — это всегда срабатывало. Но на сей раз он побоялся, что его оттолкнут или вообще пырнут ножом, с которым Джокер был неразлучен — настолько свирепо тот выглядел, раздувая крылья носа и вытаращив глаза. — Что ты молчишь? — грубо осведомился Джокер. — Я не считаю это смешным, — тихо сказал Брюс, — твою историю. Ты говоришь, что это комедия, но я не смеюсь. Я бы никогда не стал смеяться над тобой и твоими чувствами, Артур. Пожалуйста… — он протянул к нему руку, не дотрагиваясь. Джокер, который было отпрянул от руки, как дикий зверь, потихоньку стал подползать поближе. Брюс полагал, что он может отреагировать агрессивно, судя по его состоянию, но Артур лишь осторожно поймал его ладошку и прижал к своей щеке, стирая ею часть грима и совершенно не обращая на это внимание. — Не бойся, ш-ш-ш, не надо, — прошептал Артур, — я никогда не причиню боль ребенку. Особенно тебе. Брюсу хотелось в это верить.

***

      Часов в десять вечера он прокрался в гостиную, где отец смотрел вечерние новости. Брюс уже знал, на какие половицы можно вставать, а какие издают душераздирающий скрип, так что у него получилось без проблем приблизиться к дивану, на котором расположился отец, прихлебывая какую-то янтарную жидкость из бокала. На экране телевизора дикторша взволнованно говорила о беспорядках и клоунском произволе, и Брюс невольно прислушался. «Лидер клоунов, Артур Флек, так же известный, как Джокер, не выдвигал властям никаких требований. Лишь беспощадно уничтожается зажиточный слой граждан Готэма, а их состояния разворовываются…» «Нет, он не такой! Он не беспощадный!» — хотел уж было возразить телевизору Брюс, как вдруг на него снизошло понимание. Фамилия Флек показалась ему знакомой, и буквально десять секунд спустя он понял, где именно он ее слышал. Он впервые услышал фамилию Флек, когда Артур безразлично перечислял список людей, чья смерть была на его совести. Кажется, она принадлежала женщине…       Кровь внезапно отхлынула от лица Брюса. Он почувствовал себя очень больным, потому что, черт возьми, как он мог это пропустить? Как он мог не понять, что за судьба ожидала женщину, которая настолько сильно разъярила Джокера? Или на что он надеялся, что Джокер наскребет в себе хоть каплю сострадания к родной матери? Или на остатки его рассудка, который уже был затуманен блаженной пеленой безумия? Брюс понял: Артуру был нужен Джокер, ему было нужно это безумие, потому что быть… человечным слишком больно. Артур, по его словам, заботился о матери много лет, так неужели же у него даже не дрогнула рука? Нет, это у Джокера она не дрогнула. Он с той же решимостью убил бы и Брюса, и всю его семью. «Но я ни в чем не виноват, и он говорил, что никогда не тронет меня, — прошептал настойчивый голос в его голове, — Артур вредит только тем людям, которые причиняли ему боль.»       Брюс нахмурился. А если Артуру покажется, что Брюс сделал что-то предосудительное? Он говорил, что иногда не отличает реальность от видений своего больного сознания. Что если ему почудится, или его обидит что-то, из-за чего бы не расстроился здоровый человек? Артур болен, он не способен поступать и думать, как человек без психического расстройства, так почему Брюс пытается относиться к нему иначе и настойчиво искать в нем крупицы нормальности?       Когда Брюс подошел поближе, его отец, заметив наконец его присутствие, потянулся выключить телевизор, но Брюс удержал его руку, покачав головой, и Томас удивленно подчинился, откинувшись обратно. Брюс молча плюхнулся на диван рядом с отцом и уткнулся лицом в его грудь, будто спрятавшись. Томас рассеянно поднял руку и погладил по волосам своего сына. — Не бойся, Брюс, скоро все закончится. Скоро этих бездельников переловят. — Папа, может быть, уедем куда-нибудь? Пока эти люди не успокоятся? Они могут навредить нам, пожалуйста, — пробормотал Брюс прикрыв глаза, и Томасу пришлось опустить голову, чтобы расслышать слова сына. — Я не могу уехать, сынок. Это будет означать, что я сдался, и что они победили. Я не боюсь их, — мужчина сильнее сжал бокал, — это будет означать мое поражение и отказ от всех моих убеждений. Не бойся, в поместье тебя никто не тронет. Брюсу хотелось зарычать от бессилия, подобно Джокеру. А если всю их семью перебьют, чье это будет поражение?! Или, может быть, отец засчитает мученическую смерть как «1:0» в свою пользу на политическом поприще? Иногда Брюсу казалось, что не только Артур тут психически нездоров.