В апреле 1986

      Ничего не сходилось. Я проверяла данные, сверяла формулы. Всё не то. До ночи почти просидела в фургоне, еду приносили, я не притронулась. Кусок не лез в горло. Показания в журнале записывала, записи читала. Никакой информации. Словно кусок из 26 апреля выкинули. Испытания были. Тут почти всё совпало.       Посмотрела расположение кнопок, АЗ-5 была четко выведена красным пластиком. Её никто бы не пропустил. Любой работник знал, что это кнопка аварийного выключения. Почему никто не нажал её? Не успели? Не было приказа? Почему? Размахнулась со всей силы, журнал в стену полетел. Пару листков точно вылетели. Да и плевать. Какая разница? Там ничего нового. — …В грязь ударю лицом, завалюсь покрасивее набок. И ударит душа на ворованных клячах в галоп. В дивных райских садах наберу бледно-розовых яблок… — Хороший стих, — тихо произнес знакомый голос. Я не обернулась.       Борис прошел в фургончик, налил водки, и поставил прямо передо мной. — Мне подарили сборник его стихов на юбилей в прошлом году. Не знаю кто, просто по почте прислали. Открыл, и читал пока ночь не прошла. Затянуло. Помню, даже выписал себе парочку.       Я улыбнулась, слушая Бориса как старого друга. Мы ругались до обеда, потом разошлись по сторонам, и вот он опять сидит напротив. Странное чувство. Ты вроде как совсем не хочешь видеть человека, а вроде благодарен ему за компанию. — Как вы?       Он пожал плечами, устало протирая лицо ладонями. Я отвернулась, поражаясь самой себе, как я могла спросить что-то подобное. Как вообще это все можно охарактеризовать, одним словом? — Умер город. Навсегда умер. Скоро и мы уйдем. Благородно ли это? — Ваше имя точно никто не забудет. — Это потому что я как упрямый осел, отправился сюда по щелчку пальцев?       Мы засмеялись, и чокнулись стаканами. Осушили почти в одно время, кивая друг другу.       Я долго смотрела на Бориса, потом отвернулась, закинула ноги на стол, и поставила перед ним стакан. Налил еще больше, потом откинул карту, и уставился в стену. — Спрашивайте. Я жду.       Я усмехнулась. И правда спросить хотела, но не рискнула. Задала совсем другой вопрос. Прекрасно знала, что за нами следят. Прослушки везде. — Вы всегда таким были? — Каким?       Борис даже напрягся от моего вопроса. Покраснел немного, а потом привстал на стуле. Я улыбнулась, устало переводя взгляд на журнал, который валялся в самом углу фургончика. — Человеком, который всегда хочет быть впереди. — Ну и вопросы у вас Степанова.       Опять я ему улыбнулась. Совсем не злился, обычный мужчина, который слишком сильно любил свою работу. Не таким я его видела неделю назад. Мне казалось он гораздо упрямей, и совсем не умеет разговаривать. Что же, я ошиблась. Борис был хорошим человеком. — Не всегда. Понимаете, - он глубоко вздохнул. — В политике по-другому не получиться. Либо ты будешь пешки бросать к ногам, либо тебя бросят. Должно быть ученым этого не понять, как и мне, их мотивы. Но я шел к власти извилистой дорогой. — Мне кажется, вы слишком добры, чтобы стоять у власти. Имею в виду, в вас слишком много хорошего. — Думаете, у власти стоят плохие люди? — Он недовольно фыркнул, поддерживая мою дискуссию. Я улыбнулась. — Везде есть плохие люди. Я думаю, дело не в доступной власти. Дело в управлений. Когда у тебя есть подчиненные, тебе непременно нужно показать какой ты начальник.       Щербина замолчал. Отвернулся в другую сторону, и сложил на коленях руки. Должно быть согласился. Ну, или просто думал над моими словами. — К чему вы клоните?       Я перевела дыхание. Диалог все-таки зашел туда, откуда я его так тщательно уводила. Отвечать пришлось, раз тема уже начата. — Это была ошибка людей. Управленца, у которого была власть.       Борис замешкался, сводя свои густые брови домиком. В его взгляде была тревога, я её прекрасно видела. Он даже не нашел фраз для ответа, кивая, чтобы я продолжила. — Думаю, это дело случая. Он хотел показать кто главный, когда инженер собирался применить свою тактику. Я думаю, они собирались нажать кнопку, но им запретили. — Степанова, это прямое обвинение. — Это факт Борис. Факт, который стоит слишком дорого.       Мы оба замолчали. В фургончике повисла тишина. Кажется, я даже пропустила несколько ударов сердца, прежде чем продолжить диалог. Да и Борис был согласен, хоть и пытался опровергать мои мысли. — Не могу судить это наверняка, но.…У меня такое ощущение, словно всё это не случайность. Эта кнопка аварийной остановки есть во всех реакторах. Её знает каждый, кто работает на станций. Почему они её не нажали?       Щербина пожал плечами, отворачиваясь от меня в сторону. Я кивнула, понимая, что этим жестом он прекратил тему реактора. Странно, ведь это была единственная тема, которая обсуждалась тут двадцать четыре часа в сутки. Беспрерывно. — Могу сказать только одно товарищ Степанова. — Я подняла голову. — Никто вас не вытащит, если вы вступите на опасную дорогу. — Я уже на неё вступила, когда осталась в Припяти, товарищ Щербина. — Тогда копайте дальше, и помните…       Мы замолчали снова, глядя друг другу в глаза. Борис, кажется, собирался духом, чтобы продолжить. Не хотел он это все говорить, но сказал, вероятно, ради уважения. — Будьте осторожны.

***

      Последние пару часов я просидела в фургоне. Борис уехал около четырех утра, а я все еще была в лагере. Всё тело жгло, голос охрип. Со мной происходили странные вещи. Легасов уехал, роботов не присылали. Всё словно на месте застыло, и никуда не двигалось.       Тараканов принес мне чай в термосе, правда я снова ни к чему не притронулась. Голова разболелась, приходилось последние таблетки допивать. Пачку выбросила куда-то, долго найти не могла. Прошла по лагерю, записала номера палаток. Кажется, двух не хватило. Как объяснили позже, людей пришлось отвести чуть подальше.       Села на ступеньки, и закурила. Впервые за долгое время. Затяжки три сделала, и выбросила сигарету. Достала листок и ручку, хотела бабушке написать. Все-таки связи у нас с ней давно не было. Так бы я могла хотя бы выговориться, однако прекрасно знала, что она никогда не интересовалась моей жизнью. За пару недель ни единого письма от неё не пришло.       Смяла листка три. Слов связать не смогла. Написала только, что сильно скучаю, и постоянно о ней думаю. Сложила вдвое, вошла в фургончик, и убрала письмо в конверт. Отправлю когда смогу. Обещаю, точно отправлю. Пусть и ответ никогда не придет. Потом еще час просидела в тишине. Уже люди на улице работали во всю, а я сидела, сложив на груди руки. — Так вы вообще не уезжали? – Тихо спросил Пикалов, приходя в палатку в свое привычное время. Я кивнула ему, зевая от недосыпа. — Наверное, не мне говорить, как это плохо, да? – Я опять кивнула, улыбаясь в знак дружелюбия. — Не слышно когда Легасов приедет? Его тут ждут. Температура в реакторе поднимается. — Что? Как поднимается?       Я вскочила с места, тут же забывая, о чем мы говорили до этого. Пикалов пожал плечами, не хотел он мне докладывать, однако пришлось, по всей видимости. — Товарищ Легасов велел песок с бором сбросить. Всё в лучшем виде сделали. Начинает температура подниматься. Сегодня данные прислали.       Он протянул мне смятый листок, внимательно глядя за тем, как я читаю. Сам он понимал, что там, но у Пикалова не было прав голоса. Даже мыслями не мог поделиться. Власти допустили к этим вопросам только одного Легасова. — Оставлю это у себя, хорошо? Спасибо. Скажите, могу я…       Приступ тошноты застал врасплох. Голову словно вот-вот разорвет на части. Я успела схватиться за край стола, но это не спасло. Упала на пол, тут же теряя сознание.