В апреле 1986

      Не знаю, сколько раз я подрывался позвонить в госпиталь и спросить про состояние Степановой. Не позвонил. Ни разу. Пол вечера провел в гостиничном номере, только к восьми ближе спустился, водки выпил. Горло обожгло, но вкуса, будто не почувствовал. Обычно от спиртного должен быть иной эффект. А тут, ничего.       Шахтерам оставалось работать всего две недели. Мы собирались установить охладитель, чтобы дать время и себе и остальным понять, как быть дальше. Я трижды собирался сжечь все свои заметки, потому что они ни к чему не вели. Ситуация которой еще никогда не было на этой планете, вдруг оказалась в Советском союзе. И вот они мы. Абсолютно беспомощные люди.       Закурил стоя возле одной из комнат, потом к себе побрел. Надо было поспать, хотя бы несколько несчастных часов. Просто лечь, закутаться с головой в одеяло, и проснуться только к обеду на следующий день. Мечты. Раньше я всегда ложился в районе десяти, после новостей. А теперь, я даже не знаю, спал ли ночами. Попросту потеряв счет времени. Не заметил, как вторую сигарету закурил. Правда, уже в комнате был. Сидел напротив стола, внимательно глядя в стену. Что я надеялся там увидеть? Вспомнил только, как Аня пришла ко мне, попросила помощи. Помог. Помог мать его. Так помог, что жизни человека лишил. С другой стороны, она сама за себя всё решила. Не знаю, сделал ли бы кто-нибудь, что-то подобное на её месте.       Из раздумий выдернул стук в двери. Гадать не приходилось, кто пришел. Молча, открыл Борису, прошел обратно и сел на свое прежнее место. Щербина устало облокотился на спинку стула, переместив его ближе, чтобы мы сидели не так далеко друг от друга. Каким-то чудом на столе бутылка появилась. Может Борис её принес, я просто не успел заметить. Да, скорее всего. Не дешевая водка. Самую хорошую, судя по всему достал из своих запасов. Разлил по стаканам, и один мне протянул. — Подумал, надо бы поговорить после того случая. — Извинения хотите услышать?       Я только затянулся сигаретой, поправляя свой черный свитер. Терпеть этого выскочку не мог, но сдержался. Всё-таки иногда его можно послушать. Особенно, когда не кричит, а по делу рот открывает. — Скорее, прощения попросить.       И тут я голову поднял. Что он сказал? Подумал мне послышалось. Но нет. Я не просил повторить это снова. Услышал с первого раза, просто не до конца понял, что такое бывает. Опять затянулся, выпуская дым из носа. — Меня не было там в тот вечер. Понятия не имею, как так случилось. — Борис пожал плечами, продолжив. – У меня такое ощущение всегда было, будто я тут и не нужен вовсе. Ну, знаешь, все вокруг понимают, что такое радиация, а ты стоишь и просто кашляешь. Ссылаешься на грипп, а потом до тебя доходит, что всё это коснулось и тебя тоже.       Я промолчал, делая медленный, но уверенный глоток водки. Не поморщился. Опять как вода по горлу пробежала. Слушал его внимательно. — Теперь сижу рядом с настоящими героями, и понимаю, что всё это почти не имеет никакого смысла. Мы занимаемся делами, решаем вопросы, отвечаем партийным, что всё в порядке, а сами.…А сами просто умираем, делая вид, что так правильно. — Не было ничего правильного. Всё это как чья-то злая шутка, которая коснулась каждого. Не хочу бежать вперед, но решить такое никому не под силу. Я простой ученый, таких как я много. — Ты Валерий Легасов, и твое имя многое значит. — Это просто имя ученого, который ценой собственной жизни приехал сюда, потому что так было надо.       Борис отпустил голову, и задумался. Может над моими словами, может о чем-то другом. Неизвестно. Тема медленно, но верно уходила в сторону Степановой, и мне придется сказать ему правду. — Мне бы хотелось, чтобы её здесь не было. Она не ученая. Это не её работа. Всё это…Оно… — Она, так же как и ты была здесь, потому что так было надо. — Всё не так, Борис. Не так всё. Она пришла ночью ко мне в гостиницу, заплакала и попросила, чтобы я помог ей найти брата, и я сделал так, потому что не мог отказать. Странно, но Щербина и слова ни сказал о том, что мы его обманули. Это было важно, но он промолчал, продолжая меня слушать. — Да, быть может мне гореть за это всё в Аду, но я не смог её выгнать. Она бы не уехала. Кто угодно, но не она. Я это знал. Предложил быть ассистентом, дал право разобраться. И она разобралась. – Тяжело мне говорить было. – Я ставил тройки только потому, что, не верил в неё. Никогда в неё не верил. Но то, что она делала тут, ставит под сомнение всю мою работу.       Борис тяжело вздохнул, пытаясь сопоставить все мои слова и свои мысли в одну общую картинку. — Её отец приезжал ко мне в кабинет. Она училась у меня на курсе. Глупая девочка, у которой даже формулы не выходили. А теперь? Теперь я могу доверить ей свою работу, не сомневаясь ни на секунду, что она её сделает… — Быть может, ты просто боишься?       Я даже усмехнулся, встал с кресла, и сунул руки в карманы. Разговор какой-то душевный стал что ли. Будто с братом говорили, который пришел прочитать нотацию в комнату, пока спят родители. А я все равно его слушал. — Признаться самому себе, что ошибся. Не разглядел в ней того, что должен был разглядеть с самого начала. — Я разглядел всё, что мне было необходимо. – Повисла небольшая пауза. – Жаль, что это была не работа. Жаль, что она подарила реактору свою жизнь. Жаль, что она лежит в госпитале из-за моей ошибки. Мне жаль Борис. Мне, правда, очень жаль. — Мы оба ошиблись, когда позволили ей быть здесь. Я не препятствовал, когда ты допускал ошибки. Считай, что стоял рядом и позволил тебе ошибиться.       Снова молчание. Долгое. Нудное. Как будто, даже так, мы понимали эмоций друг друга. Щербина к окну подошел, глядя куда-то в черноту на улицах. Я продолжал стоять на одном месте. Тоже о чем-то думал, правда, не мог решить, о чем именно.