В апреле 1986

Пашка Шевчук

Мне осталось не долго. Я и сам всё понимал, и чувствовал. Да, врачи вроде старались не говорить этого вслух, но я знал – это скоро случиться. От смерти не убежать. Не запереться в дальней комнате, и не скрыться на крыше здания. Если ты есть в Её списке, она придет, как бы ты ни прятался.       Когда мне прислали призыв в Припять, я расценил это как приключение. Думал, это займет не так много времени. Все говорили про обычный пожар, про жертвы, но никто не говорил, что нам покупают билет на поезд без обратного следования. Это была покупка в один конец. Впрочем, даже если бы я не хотел ехать, отказаться всё равно бы не вышло. Нам всем пришлось подписаться.       Когда поставили печать в военном билете, я подумал, потом смогу выбрать приличную работу. Дескать, смотрите, парень помогал стране бороться с пожарами. Ничего подобного. Теперь эта печать, как и я сам не нужны ни стране, ни кому-то другому. Потом была дорога до Припяти. От Киева мы выехали около 3 ночи, чтобы там быть к 5 утра. Никто с дороги не выспался, но, похоже, никому до этого не было дела.       Распределили меня к Бачо. Афганистанец, побывавший в таких передрягах, какие мне даже в книгах не встречались. А книги я к слову очень любил. Не так часто брал в библиотеке, но любил. Потом пришла Аня. Назвали её партийным работником, но она не была похожа на него даже близко. Я старался, чтобы она меня заметила, чтобы вытащила от сюда хотя бы поближе к «высшему составу». Там я мог бы выполнять несложную работу, а потом уехать в Москву обратно к матери. Но, нет. Она пыталась, но не забрала меня.       Странно, что во всей куче этого дерьма, она была единственным Человеком. Женщина, которая была в таком месте, не смотря на то, что случилось. Уверен, Степанова помогла бы мне, если бы её попросили. Но, я не попросил. Во мне всегда воспитывали мужчину, дав понять, что просить помощи неправильно. Я должен был делать что-то сам.       Через пару дней мы прибыли на край Припяти, чтобы отстреливать домашних животных. Отвратительное зрелище. Особенно, когда ты берешь в руки ружье и делаешь это сам. Изверги, пусть и вынуждены ими быть по советам государства. Это же варварство было, но так требовала проклятая партия.       Навсегда, наверное, запомню глаза той собаки за печкой в старом доме. Щенков словно собой закрывала. Хотела, чтобы я ушел. Даже голоса не подала. И знаете, я вышел, потом зашел Бачо, и застрелил всех по-очереди.       К ночи уже яму вырыть успели. Всех животных туда свалили, потом бетон сверху толстым слоем. В этот самый момент я впервые понял, куда нас отправили. В Ад. По – другому, у меня не будет желания назвать это место.       Где-то через дня три появились первые признаки болезни. Жутко болела голова, и тошнило. Думал это от еды, но нет. Так от еды не делается никогда. Я порой даже имя свое вспомнить не мог, напоминали те, кто в лазарет приходил. Тошнота с каждым днем только обороты набирала. Когда еще дня два прошло, кровь начала выходить. Сгустки, больше на разделанное мясо похожие. Тогда я напугался по-настоящему. Лихорадило, да так сильно, что очнулся я уже в госпитале. В Москве.       Руку поднять не мог, все тело болело. На седьмой день ожоги стали проявляться. С ног всё, и поднималось выше. Лицо облезло, и сил совсем не осталось. Знал, что умру скоро. Даже до дня рождения не доживу.       Сегодня особенно сложно. С утра приходили врачи, но я уже не помню, о чем они говорили. Боли жуткие начались к обеду. Всё тело жгло как в кипятке. Я кричал, в судорогах бился, но уколы не помогали. Врачи связали меня двумя ремнями, чтобы хоть как-то вколоть обезболивание.       Когда боль утихла, я даже глаза открыть не мог. Чувство такое, словно тебе веки тяжелым прижали. Желудок скручивало, меня вытошнило прямо на подушку. Медсестра пришла только спустя час, и все это время я лежал в своей рвоте, думая лишь о том, сколько всего я упустил из своей жизни. Потом глаза закрыл, снова температура начала вверх расти. Никто не приходил. Даже матери не было. К вечеру мне стало еще хуже. От боли глаза зажмурил еще сильнее, и больше ничего не смог почувствовать.

***

      Шел сорок девятый день моего пребывания в Припяти. Сегодня опять всю ночь просидела за бумагами. Глаза устали, вырвало снова раз десять. Слабость вроде была, но не такая как раньше. Как будто вы простыли, и организм сам начинает бороться с вашей болезнью. Только здесь иначе. Организм умирал, по-другому назвать было трудно. Внизу сидела, в холле гостиницы. Пока пол часа осматривала потолок и стены, Легасов пришел. Его я не сразу заметила. Рядом сел, пододвинул мой журнал к себе, и закрыл его. — Завтра охладитель установим, — устало произнес Валера, облокачиваясь на кресло. Я кивнула ему, не смея глаза поднимать. Очень неловко после той ночи, даже не знаю почему. — В Москву через дней десять. Щербина уже распоряжение отправил. Все возвращаются. Сюда сменами приезжать будут, чтобы сверху начинать строить укрытие. — Оно поможет? — Поможет, на несколько лет, - кивнул мне Легасов, встречаясь взглядами.       Мы замолчали, неловко взгляды отворачивая. Мне снова дурно стало, голова заболела. Он это увидел, кажется, даже стал себя винить, но не сказал ничего. Только вздохнул. Всё как обычно. Я может, и хотела каких-нибудь действий, но прекрасно понимала Легасова. Как мужчина и женщина, работающие вместе мы практически обязаны делать вид, что между нами пропасть. — Знаешь, я тут подумал. Что если нам восстановить ночь аварий? Записать показания выживших инженеров, - произнес Легасов. Я оживилась, поднимая голову. — Мы не можем закончить наш отчет, так что это было бы очень кстати. — И ты думаешь, они скажут? – Он кивнул, так и, продолжая смотреть в мою сторону. — Не всегда когда задаешь вопрос, слышишь на него правду. — Часть точно слышишь. — Может быть но, не думаю, что идея удачная. Однако я сделаю так, как ты просишь. Иного пути нет. Если не сделать сейчас, история может повториться.       Легасов опять кивнул мне, с какой-то гордостью выдавливая из себя улыбку. Что же, он слепил из меня того ассистента которого хотелось. Стоило только щелкнуть пальцем, и вот, я уже лечу по первой его просьбе делать так, как он хочет. Может это был очередной предлог меня выпроводить восвояси из Припяти? Не знаю, и вряд ли он скажет правду.       Снова молчание. Он отпустил взгляд, явно уходить не хотел. Я тоже отпустила, взяла листок бумаги, принимаясь разрывать его на мелкие кусочки.       Легасов остановил мою руку, через стол, глядя мне прямо в глаза. — Потерпи, слышишь?       Он говорил шепотом, но я его слышала. Кроме нас тут ни души. Темно и тоскливо. Посмотрела ему прямо в глаза, никак не реагируя на слова. Руку развернула, пальцы с его ладонью сплелись. И что дальше? Что дальше Легасов? — Ты ведь скажешь им правду? – так же тихо спросила Я. Он снова разозлился, но руку не отпустил. – Понятно. Ладно, я…Мне пора, прости. Соберу сумку и лягу спать.       Первая встала с места, отпустила его руку, и остановилась возле кресел. Не сразу, но он поднял на меня взгляд. Так и, глядели друг на друга. Сколько же в этот момент мы бились в чувствах. Никто не мог бы представить. Я подошла к нему ближе, положила ладонь на его голову, и закрыла глаза. Легасов обнял меня за талию, уткнулся в живот и замолчал. Даже не дышал, кажется. — Прости меня. — Мне не за что, просто обещай беречь себя, ладно? — Всё как всегда, Степанова. Как всегда. Ученые бегут впереди паровоза. — Упрямые и безумные.       Мы оба усмехнулись. Я поцеловала его в макушку, и молча, ушла их холла отеля, даже не обернувшись. Да и был ли смысл? Так расставаться еще хуже. Завтра я попрощаюсь с Припятью, и навсегда покину этот город.