В апреле 1986

      Проснулась посреди ночи. Снова голова болела, пришлось выпить последнюю таблетку. Кромешная темнота радовала лишь тем, что глазам не приходилось щуриться от света, создавая дискомфорт еще больше. Присела на кровати, и резко в сторону дернулась. Передо мной мужчина сидел, сложив на груди руки. В белом халате и шапке. Как медик, только форма чуть грубее что ли, словно потаскали её по всем подвалам. Пристально мне прямо в глаза смотрел, благодаря свету луны я его отлично рассмотрела. — Кто вы товарищ?       Ответа не последовало. Он только вздохнул глубоко, потом мотнул головой и вышел из моего номера, даже двери не открывая. Прямо через стену. Я цыкнула, и снова голову на подушку положила. Сколько можно с ума сходить? Это уже точно не нормально.       Отвернулась на другую сторону, трогая подушку пальцами. Помогало это. Хоть немного, но я успокоилась. Только не уснула.       Надо было лежать хотя бы до утра, но я встала с кровати, и оделась, чтобы выйти на улицу. Своего рода прощание с городом. Готова ли я ехать в Москву? Не знаю. На самом деле это было сложно, не смотря на то, что в принципе уехать, пришлось бы в любом случае. Легасов отправил меня туда, где совершенно точно будут проблемы. Впрочем, они сейчас везде были. Трудно себе представить человека без проблем.       Припять. Молодой, перспективный городишка за одну ночь превратился в город — призрак. Если мы все уедем, он окончательно потеряется на фоне полей и лесов Киевской области. Его будут помнить, но не так как хотелось бы. Это ужас. Ужас для всех. Даже сейчас, когда я иду по тропинке между домами, кажется, что за поворотом кого-нибудь встретишь. Но нет, ни души. Прошла мимо той самой аптеки, в которую попросила идти бабушка.       Остановилась, на вывеску посмотрела. Слезы как-то сами из глаз покатились. Голову медленно повернула, со стороны станций рассвет потихоньку о правах заявлял. Красиво, и ужасно одновременно.       Дозиметр в кармане звуки издавал, а я дальше шла. Мне все равно было. Какая к черту разница на уровень опасности, когда ты уже одной ногой на том свете? Хотелось просто ущипнуть себя, встать рано утром, а бабушка уже завтрак сделала. Увидеть прежний дом, на кухню придти, а там пирогами пахнет. Бабушка улыбается тебе и к столу зовет.       Я встала прямо посередине улицы, и громко закричала. Голос, кажется, сорвала, охрипла. Слезы уже не остановить было, это чувство безысходности. Оно убивало больше, чем радиация. Страшно мне было. Села на коленки прямо на асфальт, и засмеялась, стуча дозиметром по земле. — Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!       Мой голос разлетелся по всем закоулкам. Как будто кроме меня здесь больше никого не было. Когда я выдохлась, перекатилась в другую сторону и снова заплакала. Грязными руками лицо вытерла, и села посреди дороги, придерживая голову руками.       Даже поворачиваться не хотелось, если бы ни звук, так бы и просидела на дороге. Подняла голову, и замерла. Собака на меня смотрела. Большая такая, растрепанная. Шерсть из белой в серую превратилась. Пёс вилял хвостом, не решаясь ближе подойти. Я улыбнулась, отпустив голову.       Никогда бы не поднялась сама, мне помогли. Собака словно подтолкнула. Будто сказала мне взять себя в руки и встать, чтобы начать что-то делать. Слезы тебе не помощники Аня. Ты сама это знаешь. Когда я встала, пса уже на месте не было. Хотелось только вопрос задать, а был ли он тут вообще? Был, мне это не казалось. На самом деле был.       В гостиницу пришла поздно, уже водитель Бориса стоял возле крыльца. Курил около машины, приветливо махнув мне рукой. Ответила тем же, не смотря на то, что была вся грязная, словно носилась по кустам несколько ночей подряд. Он, конечно, недоверчиво осмотрел мой наряд, но не придал этому значение.       В дверях столкнулась с Пикаловым, тот что-то проворчал, но я успела мимо проскочить. На лифте не поехала, бегом побежала по лестнице. Голову надо проветрить было. Проветрила, достаточно, по-моему, когда пробежала без остановки.       Пока номер открывала, ключ раза два уронила. На третью попытку кто-то перехватил его в свою руку и открыл двери. Голову подняла, Борис стоял. Ничего друг другу не сказали, просто помог открыть дверь, и ключ обратно отдал в трясущиеся руки. — Доброе утро, товарищ Степанова. Всё в порядке? —Да, конечно. Спасибо. Что это?       Я кивнула ему на конверт, а он его мне протянул, и ушел по коридору. Ничего не сказал опять. Загадки какие-то. Я вошла в номер, села на кровать, и раскрыла письмо. Похороны. Написали списки, в которых я Пашу увидела. Того самого парнишку. Ком снова поперек горла встал, даже пошевелиться не могла, читала до конца. Скончался ночью. Мы так и не успели поговорить.       Встала с постели, к окну подошла. Борис на крыльце стоял, руки в карманы сунул. Думал о чем-то, долго не решался в машину садиться. Потом сел, закрыл двери, и его увезли вместе с Пикаловым. Заключительные дни они проводили в лагере. Судя по всему, Валера тоже уехал, только гораздо раньше. Может и ко мне заходил, только меня не было, а он явно подумал, сплю уже.

***

      В лагерь я к обеду приехала. Зашла в свою палатку, собрала кое-какие вещи, уже уходить собиралась. Бачо пришел, принес мне букет ромашек. Так приятно стало. Грустно конечно, но приятно. Легасов, наверное, уже сообщил, что я уезжаю. — Какие собрать смог, — улыбнулся мужчина. Грязный весь, не мылся давно. — Спасибо вам большое. За всё. За работу, за Павла, и за букет. Мне правда очень приятно, — искренне улыбнулась в ответ. — Его похоронят с остальными, если у вас будет желание придти, то… — Мы приедем. Нужно парня проводить.       У меня опять сердце один удар пропустило, когда он это сказал. Я ничего не ответила, кивнула, положив цветы на ящик возле печки. Бачо стоял в дверях, наблюдая за каждым моим действием. — Хоть вы скажите. О нас позаботятся потом? После всего этого ужаса. — Я не знаю, Бачо.       Он голову отпустил, тяжело вздыхая в сторону. Честно, хотела провалиться сквозь землю. Так тоскливо мне еще никогда не было. Я бы сама была готова помочь каждому, но боюсь, моих сил точно не хватит. — Не знаете. Понятно. Я просто спросил, хотелось правду знать. — Вы слишком много сделали, чтобы отпускать вас без всякой помощи после. Я сделаю всё, что смогу. Обещаю вам. — Он коротко кивнул, поднимая голову.       Мы молчали, глядя в разные стороны. Конечно, трудно было, но Бачо прекрасно понимал, что я не всесильный человек, и многое мне просто не под силу. — Пока я даже себе помочь ничем не могу, — я усмехнулась, пожимая плечами. Бачо тоскливо в мою сторону посмотрел. Расплакаться хотелось. — Не вините себя, вы не виноваты в его смерти, — ответил мне Бачо, покидая палатку.       Я присела на мешок с опилками, уставившись в карту на столе. Что я там видела нового? Ничего. План станций, подвалы, секретные объекты. Запусти меня сейчас в четвертый блок, я найду от туда выход с закрытыми глазами. Вот так сильно я запомнила все, что записывала и чертила. — Всё еще тут торчишь, — раздался громогласный голос Бориса.       Я только голову подняла и кивнула ему в знак согласия. Он такой радостный был. Зашел с улыбкой передо мной стакан с водкой поставил. Я лишь недоверчиво посмотрела на содержимое, но пить не собиралась. — Профессор сказал, уезжаете сегодня. Пришел попрощаться, за работу поблагодарить, — ответил Борис, продолжая стоять над душой. Я поднялась с места. — Что ты кислая какая? Это же конец почти, все работы завершили! Степанова? — И вы рады? Всему, что происходит, — Спросила я прямо.       Борис улыбку убрал, собирался с мыслями, чтобы ответить. Не рад он был, показательная радость, и то, наверное, за то, что его работа сделала что-то полезное. Его сделали главным, и он победил. — Не до конца. — Борис вздохнул. — Умеешь портить хорошее. Ничего не сказать. — В любом разе я, была очень рада с вами познакомиться. Вы слишком хороший человек Борис. Должна была это в лицо сказать. Спасибо, за всё, что вы сделали.       Вот и пришло время прощаться. Я не хотела. Не хотела и не могла. Пришлось. Мы стояли, друг другу в глаза смотрели, потом он ближе подошел, и я обняла его. Заплакала. Знала, что увидимся, но тут в Припяти, это было особенное чувство.       Он провел руками по моей голове, и неожиданно прижал меня крепче. Как отец, которого мне не хватало всё это время.