В апреле 1986

      Почему-то всегда казалось, что правду никто не любит. Иногда врать — это нормально. Я тоже врал. Приходилось. И Борис врал, как и вся партия. Тщательно скрывали, вероятно, в этом было дело, но врали одинаково. Находясь в Припяти, я врал столько, сколько не врал за всю свою уже достаточно долгую жизнь. И все ради чего? Чтобы меня не тронули партийцы? Боялся? Может и то и другое. Не знаю, да и сказать трудно.       Поражало тут только то, что из всех правду говорила только Степанова. Не боялась, не прятала голову в песок, просто говорила то, о чем знала, и что думала. Хорошее качество в человеке, быть может именно поэтому, её слушали. Все вокруг знали, что она не соврет.       Борис просил меня приехать в лагерь, правда, приехал я туда слишком поздно. Не как обычно. Аня над столом стояла, читала записи, рядом Пикалов что-то рассматривал, а Тараканов сидел в кресле, в данный момент глядя на меня. Бориса нигде не было, но да ладно, придет, никуда не денется. Поговорим о том, о чем еще вчера хотели.       Сегодня предпоследний мой день в Припяти. И грустно, и радостно одновременно. Вроде и работа завершилась, и в чем-то возможно я рад, что попал сюда, но на душе все равно тревога. Суд будет, это уже точный факт, который не оспорить. Дятлова приведут на показ к присяжным, и судье с прокурором. Только в чем будет смысл?       От мыслей отвлек только прохладный воздух, когда я вышел на улицу. Бориса увидел возле столба. Он кажется, рукой губы протирал, быстро платок, засовывая в карман, чтобы я не увидел. — С вами все в порядке? — спросил я у Щербины, делая шаг к нему в сторону. Знал, что не в порядке, но видимо, ради вежливости спросить было нужно. Он кивнул, продолжая стоять, где стоял.       Уши покраснели, почему-то сейчас мы перешли эти условности, и забыли, кто мы есть в этом «театре». Борис уже не был таким бестактным, а я вежливым. Так и просидели тут почти два месяца. Бок о бок, словно судьба специально испытывала наши жизни. — Все готово для начала? Они установили охладитель еще утром, когда вас не было. — Прозвучало как упрек. — Прозвучало как факт, который вам не опровергнуть. Где вы были Легасов? Вас ждали, а вы снова не пришли вовремя. Вам знакомо чувство пунктуальности? — Борис повернул ко мне голову, глядя прямо в глаза.       Пожал плечами, не собираясь отвечать ему на этот ерундовый вопрос, который Щербине интересен. Я закурил, перед этим выплюнув все, что было в горле на землю. Холодно сегодня было, даже слишком для лета. — Мне принесут данные с приборов, но я полагаю все успешно. Температура скоро начнет падать, что даст нам возможность завершить необходимые работы. И тогда… — Что тогда? Перейдите к сути быстрее, что вы мямлите?       Я даже опешил. Что с ним такое? Неужели снова проснулся партийный работник, и он опять решил возомнить себя важной птицей? Прокашлялся, затягиваясь сигаретой. — И тогда, можно устанавливать укрытие. Вот и все, что я хотел сказать. — Мог бы сделать это быстрее.       В тишине мы не так долго простояли. Никто никуда не ушел, мы просто смотрели в разные стороны, и вероятно каждый ждал, когда диалог продолжиться. Я уже выкурил сигарету, сунул руки в карманы и хотел уйти, но Борис произнес то, что заставило остановиться: — Какого черта ты хочешь отправить её на сбор информации? Знаешь, что за этим стоит? — Знаю. — Похоже не достаточно хорошо. Знаешь, что с ней будет? Расстреляют, за то, что по твоей милости она пошла, выполнять эту грязную работу. — Кто вам это сказал? Степанова? — Это не имеет значение. КГБ не спит. За ней будут следить, и ты прекрасно это знаешь.       Мы опять замолчали. На этот раз я посчитал себя настоящей сволочью. Борис был прав, я не слишком хорошо в этом разбирался. Хотел бы, но не разбирался. Степанова пошла бы по моей просьбе даже в эпицентр реактора, и я ловко этим пользовался. Признаться, было стыдно. — Это предлог чтобы она услышала. Неужели вам вдруг стало так интересно, что будет? — Я перешел на крик, глядя в глаза Щербины. Он развернулся, словно не хотел этих переглядок. — Нет, правда, Борис. Я был обязан её попросить! Потому что ни я, ни вы не смогли бы этого сделать. Жаль, что вы увидели только то, что хотели увидеть только вы.       Мы снова поругались, и тут было совершенно точно понятно, что я вышел победителем. Борис наконец-то замолчал, возможно, принимая мою точку зрения как единственную правду. — Есть сотня способов сделать это более гуманно. Ты подставляешь её Легасов. А я вместе с тобой. — У нас нет выбора Борис. Ни у кого из нас. — Я тяжело вздохнул. — Думаете, вас погладят по голове за то, что вы тут делали? Думаете, выйдите из воды и не намочите пиджак? Так не бывает. Все должно быть нормальным. Но в Чернобыле… — Я разозлился, даже очки снял, потому что мешали. — В Чернобыле не было, и не будет ничего нормального.

***

      Впервые Борис разозлил меня настолько сильно. Я даже в фургончик вернулся после того как отдышался на улице. Хотелось просто уехать от сюда, и ни с кем никогда больше не спорить. Будет им правда, Аня этого очень хочет. Плохо только, что она никому не понравится.       Когда к лагерю вернулся, все работники стояли в линию. Тараканов всем лично руки пожимал, и благодарил за службу. Аня и Борис стояли рядом, потом на меня по очереди посмотрели, а я отвернулся. Руки сжал за спиной, ждал, когда церемония закончится. Жалко парней было, но мы не Боги, чтобы обещать всем хорошую жизнь после подобных взрывов.       Уже завтра нас тут не будет, а половина этих парней останется доделывать работу. Мерзко от этого я себя чувствовал, но иного пути никто не видел. Так было нужно, чтобы другие жили не так как живем мы.

***

      Приехал в гостиницу один. Зашел в номер, свет не стал включать. Снял с себя одежду, остался в майке. Встал посреди комнаты, и заплакал. Плевать, что мужчину это не красит. Я умер. Умер когда сюда приехал. Не было ни сил, ни эмоций. Хотелось только драть на себе кожу пальцами, и кричать. Плохо только, что это никак не помогало.       Ближе к ночи мне впервые стало так плохо. Горло словно тиски сдавливали, я задыхался. Бросил очки на тумбочку, и пошел в ванную. Наклонился к туалету, и меня вырвало. С кровью все, мерзко и неприятно. Таблеток я не принимал, они все равно бы не помогли. Я только воды выпил, потом кое-как встал и прошел по номеру, останавливаясь возле кровати. Кажется, опять голова кружиться. Прошло, только когда лег обратно, закутался одеялом, и уснул.       Казалось, сплю уже часов десять, но нет, когда глаза распахнул, на часах было всего половина второго ночи. Поспал, значит около часа где-то. Начинало знобить, я даже не сразу понял, что в номере кто-то был. Потом свет в ванной выключили, и Аня появилась на проходе. Видимо только из лагеря приехала.       Она прошла ко мне, градусник поставила, рядом села. Я отвернулся. — Тебе спать надо, а не со мной сидеть.       Грубовато ей ответил, но Аня с места не сдвинулась. Достала из своего рюкзака возле тумбочки таблетки, и положила их к себе в ладонь, протягивая, чтобы я выпил. Как моя мать, ей Богу. — Сорок почти. — Обеспокоенно ответила Степанова, глядя на градусник.       Встала с места, дошла до ванной, и кажется, тряпку смочила в холодной воде, чтобы мне на лоб уложить. — Почему ты не пьешь таблетки? — Спросила Аня, глядя мне в глаза.       Усмехнулся, хотелось опять отвернутся в сторону. Зачем эта забота, Анечка? К черту всё, у нас все — равно ничего не выйдет. А она все равно рядом сидела. Одеяло поправила, сидела пока легче не станет. Не знаю, как это работало, но легче мне стало, и я понял, что благодарен ей за то, что она рядом.       Аня ушла, когда я уснул. Даже рюкзак не забрала. Только таблетки оставила, и написала, чтобы я не вставал, пока не пройдет головокружение. Послушал её, пусть и не хотел это всё делать. Она закончит работу, я был уверен в ней так же как в себе. Закрыл глаза, и снова лег на подушку.