Прощай Припять
1 декабря 2019 г., 18:39
Первое, что я увидела, когда проснулась, была моя красная ладонь. Неужели аллергия? Нет, не она. Радиация начинает еще сильнее забираться в организм, который уже устал с ней бороться. Знобило меня очень сильно, то ли от холода, то ли от температуры, то ли от боязни похорон сегодня после обеда.
Я похоронила родителей. Они скончались в один год, с разницей около месяца. Должно быть, вы можете себе представить, какого мне тогда было. Практически полное отстранение от мира, нежелание говорить и депрессия. Тогда я поняла, что это такое. Обычно когда бабушка читает про необычную «болезнь» её в шутку воспринимаешь, дескать, тебя она точно не коснется. Нет, коснулась. Как по голове ударила. Пришла неожиданно, и ушла не скоро.
Бывает такое, что ночью ты засыпаешь и уже знаешь, что с утра тебе придется вставать на это ужасное мероприятие. Уже заранее представляешь себе, сколько скорби и слез будет душить тебя возле могилы. Знаешь, что совсем скоро это всех коснется, а принять, наверное, никогда не сможешь. Мне кажется те, кто теряет близких, самые сильные люди. Они живут дальше, чувствуя эту боль всем сердцем.
Кое-как заставила себя встать с кровати, на руку посмотрела, хотела помазать чем-нибудь, но почему-то просто сделала вид, что ничего не было. Одежду переодеть пришлось. Сегодня траурный костюм надела, черного цвета. Пиджак и брюки. Не хотела все это доставать, но раз уж принесла с квартиры, надо.
Борис пришел за мной, когда собрался сам. Валера последним вышел. Сразу закурил, как только двери открыл гостиницы. Пусто было, ждали, когда автобус приедет вместе с грузовиком. Бетономешалка проехала по улице, Борис постарался все как надо сделать. Правда, молчали только все. Взгляды были, скорбь была, но ни слова не произнесли. Все как в тумане. Ком в горле стоит, и слова кажется, сами по себе забываются. Я поежилась от сильного ветра. Вроде лето, а холодно сегодня было. Непривычно.
Не думала, что последний день в Припяти будет таким отвратительным. На поляну мы приехали всем составом, Тараканов привез Соболева.
Отвратительный тип, кажется, работал на Горбачева, точно не знаю, видела его на собрании, когда меня Легасов представил. С ним еще трое приехали. Женщина, и два тучных мужчины. Все в черном. Хоть тут решили уважение проявить. Я стояла дальше всех, специально отошла в сторону, чтобы если кто подойдет избежать лишних вопросов. Сегодня я точно не стану отвечать ни на один из них.
Соболев руки пожал и Легасову и Щербине. Встал с ними рядом, мне только головой кивнул, судя по всему не решаясь шагнуть ближе. Валера почти не отрывал от меня взгляда, уже вторую сигарету курил. Ему бы и хотелось подойти, но он понимал, что вопросов потом будет слишком много. Поэтому остался с партийными.
Чуть позже Бачо и Гаро приехали. На рабочем грузовике, вместе с остальными ребятами. Приветливо кивнули мне, встав чуть подальше. Потом женщин привезли, одна из них в руках портрет держала, вторая ботинки. Родственницы, возможно, но точно не знаю.
Рабочие гробы поставили перед ямой, краном управляли, тяжелые были. Цинковые. Я ближе подошла, руки за спиной сложила. Ждала. Последним поставили. Пашка. Тут же глаза отпустила вниз, смотреть на все это не могла. Руки тряслись, слезы градом катились, но я терпела. Слава Богу, гроб закрыт, Слава Богу, я не вижу твое лицо. Было бы еще труднее. Еще хуже.
Кудрявая женщина закричала на все поле. Не пустили её ближе, велели стоять вместе со всеми. Я шагнула еще дальше, заглядывая в глубокую яму. Вот и всё. Вот он итог помощи. Молодые парни теперь будут вечно лежать здесь, как напоминание живым обо всем, что было в Припяти.
Знаете, что я сейчас чувствовала? Смерть. Ощущала её присутствие, словно она стояла за моей спиной и контролировала, что будет дальше. Вызванный священник начал говорить какую-то святую вещь, но я не слушала. Смотрела на гробы, и плакала. Меня никто не видел, но я знала, Они смотрят. Отпустила голову, а когда подняла, Пашу увидела. Стоял возле бетономешалки, улыбался и рукой махал. Пашка.
Гробы потихоньку отпустили в яму краном, медленно заливая их бетоном. Картина слишком страшная для восприятия, но еще страшнее то, что все собравшиеся тут скоро окажутся там же. Кто-то раньше, кто-то позже. И все из-за того, что кто-то не думал о том, что делает. За что им это всё? Жизнь отвратительно несправедлива.
Борис отвернулся, Легасов голову отпустил. У него, кажется, даже слов не нашлось. Ну и правильно, молчи. Просто молчи, Валера. И не говори ничего.
Женщины плакали, а я клянусь, хотела просто взять пистолет и расстрелять всех, кто стоял за спиной. Соболев даже глазом не моргнул, паршивая свинья за маской правильного партийного работника.
Когда бетон покрыл яму целиком, я, кажется, забыла, как надо дышать. Паша исчез из вида, а вокруг тишина кромешная наступила. Бетономешалка поехала в сторону дороги, грузовики стояли на своих местах. Ждали. Я развернулась и глаза отпустила в землю.
Кто-то положил на мое плечо руку, я обернулась. Бачо. Дорожки от слез на щеках видно было, никто их не сдерживал. Мы какое-то время просто молчали, глядя в глаза, друг друга, потом я обняла его, а Гаро свою кепку снял отворачиваясь.
— Аня, — прошептал мне на ухо Бачо, прижимая к себе крепче. Я промолчала, коротко кивая ему в знак благодарности.
Легасов молчал, его разрывало от чувств ничуть не меньше, но подойти нельзя. Партия не поймет. Отпустила Бачо, когда Гаро ближе подошел.
— Хотел извиниться, за то, что было, — начал мужчина, глядя на меня виноватым взглядом. — Я был слишком резок. Не думал, что у партийных есть чувства.
Мы в молчании кивнули друг другу, не продолжая диалога. Я их отпустила. Обоих. Мне нечего было ответить. Легасов сигарету закурил, не спуская взгляда, а Соболев ко мне шел с папкой и бумагами. Клянусь, мне могло показаться, но он был слишком горд, выдавить из себя соболезнования.
— Доброго дня Анна. Мое имя …
— Я знаю ваше имя. Здравствуйте, товарищ Соболев.
Он кивнул, не ожидая от меня такого резкого тона. Бачо, и Гаро стояли за моей спиной, глядя на незнакомого им человека. Борис напряженно вздохнул, мотая головой в сторону.
— Товарищ Григорьев подготовил документы. Необходимо выслать пособия для погибших их родным. — Он протянул мне бумагу. Руки тряслись, но я взяла ее, прочитав список. — Если родных не найдем, отдадим деньги в партию.
Я усмехнулась, облизывая пересохшие губы. Слезы уже не текли, появился холод. Холод и равнодушие. Я гордо расправила плечи, глядя на Соболева.
— Видите этих людей? — Обернулась, показывая на всех, кто здесь был. — Как думаете, им нужны ваши деньги?
Он, кажется, не понял, о ком я говорила, но встретился взглядом с каждым военным, кто был рядом. Потом посмотрел на Щербину и Легасова. Ухмыльнулся, дескать, о чем я вообще ему сообщила.
— Что же мне на них смотреть? Чего я должен увидеть?
Старый индюк. Терпеть таких не могу. Ухмылка его так и вынуждает закопать прямо на месте этих ребят без сожаления.
Я разорвала бумагу на его глазах, тем самым заставив его перестать ухмыляться. Все-таки чек для получения суммы. Его передернуло, покраснел весь. Бумажки кинула ему прямо под ноги.
— Засуньте эти чеки себе в задницу товарищ Соболев. Людей эти ваши бумажки не вернут.
С этими словами я прошла мимо, но Соболев настойчиво схватил меня за локоть, резко разворачиваясь к себе.
Легасов дернулся, но Щербина остановил его, шагая к нам. Я его видела, понимая, как сильно подставила сейчас и Бориса и Легасова, и всех остальных. Но я была рада, что сделала это именно сейчас. Никогда не боялась партию. Захотят расстрелять, ради Бога. Не я буду судить их после.
— Девочка, ты знаешь, что я с тобой сделаю? — прошептал мне Соболев. Но ответить я не успела, ему пришлось отпустить меня, когда подошел Борис.
— Товарищ Степанова, пройдите к машине, — попросил меня Щербина.
Я послушала, шагая в сторону Легасова. Они стояли напротив друг друга, Борис закурил, что делал очень редко.
— Давайте сделаем вид, что этого не было, — произнес ему Щербина. Соболев злился.
— Какого черта она позволяет себе так вести себя с высшим начальством? Кто она такая эта пигалица? Отвечай мне Щербина, пока я тебя не уволил!
— Боюсь, увольнять меня не в вашей прерогативе. Я попросил. Она не в себе, потеряла близкого человека. Так что, пожалуйста, товарищ, не будем нарушать границы.
— Кто за неё отвечает? Легасов? — Крикнул мужчина, покраснев от злости.
— Я отвечаю за всех, кто входит в состав комиссий, и я, кажется, уже ответил на все вопросы.
Борис не стал говорить дальше, он просто прошел мимо него, и направился ко мне и Легасову. Соболев краснел еще сильнее, подзывая к себе одного из своих людей, которые привезли его сюда в черной Волге.
— Глаз с неё не спускать. Пропустите, будете уволены.
Все замолчали. Атмосфера была отвратительная. Похороны, ругань, разборки. Кажется, ничего хуже и быть не может.
***
Когда мы сели в автомобиль, тишина продолжилась. Борис сел вперед, я сзади вместе с Легасовым. Щербина вздохнул, наконец, повернувшись ко мне на встречу. Он проскользнул взглядом по мне и Легасову, опешив от того, что тот положил свою руку за спинку моего сидения. Кажется, он все понял. — Можете высказать мне все, что хотите. Я не собираюсь извиняться. Щербина нахмурил брови, протирая лицо ладонью. Он промолчал, отвернулся. Потом снова повернул голову. — Нет Соболева, ничего не скажу. Поступок обезумевшей дурочки, но ты сделала правильно. Они не понимают, что это такое. Никто из них. Легасов отвернул голову, поражаясь тому, что Борис не стал орать и возмущаться. Он просто согласился с тем, что я сделала. — Когда вы собирались меня предупредить? — Спросил Борис, намекая на наши отношения с Легасовым. Я покраснела, отвернулась в сторону. — Думаете, не понятно ничего? Рискуете, по лезвию ножа идете. — Мы давно по нему ходим. Разве нет? — Ответил Легасов, встречаясь взглядами с Борисом через зеркало. Щербина кивнул, а потом ухмыльнулся, повернувшись к нам. — Едем в Москву. — Произнес мужчина, постучав по колену ладонью. Вот и всё, до свидания Припять. Больше мы никогда не увидимся, но я обещаю тебе, что вернусь. Пусть не сейчас, но после точно.
