В апреле 1986

      Не могу вспомнить, чем пахло в больнице. Смесь чего-то сладковатого. Кто-то говорил, что так пахнет смерть. Да, вы знаете, наверное. Я чувствую, как она сидит со мной рядом. Мы молчим, потому что сказать нечего. Да у меня и слез нет, только отвращение к самому себе за всё, что случилось. Ведь это моя вина, не так ли?       Да, читая этот рассказ, вы может, думаете, что это не так, однако, многие согласятся с такой правдой. Это я взял её помощницей. Я разрешил остаться. Я зашел далеко, а теперь не найти выхода. Не помню даже, чем суд кончился. По-моему они теперь расстреляют меня. Но, что же, мне нравится такой расклад, дабы я не боюсь смерти. Всё уже давно кончилось, так что не страшно.       Ситуация в Чернобыле была обречена. Каждый, кто имел хоть сколько-нибудь знаний в этой области, понимал, чем кончится такая история. Я тоже понимал, однако, действовать пришлось по инструкций. Многое в нашем мире работает против законов. Сами придумываем, а потом сами нарушаем. Люди во многом виноваты сами. Не люблю когда кто-то ищет виноватых. Да, так проще, но легче ли после?       Щербина искал со мной встречи, правда, пришлось сказать, что я не готов разговаривать. Может мне стало бы легче, но нет. С этого дня мы вряд ли увидимся. Друзьями мы не были, работа над Чернобылем завершилась. А что осталось? Проблемы не ушли, как видите. Они разносятся как облако зараженной пыли по воздуху.       Когда услышал шаги по коридору, вскочил словно ужаленный. Ни ко мне они шли. Медсестра понесла лекарства тем, кто в стационаре. Но, ни слова о Степановой. Где она? Что с ней? Сказали только, что в реанимацию попала. Неужели из-за простого обморока? Вряд ли. Я конечно не врач, но не верю в то, что обморок доводит до подобного.       Домой я вернулся что-то около пяти вечера. Пусто так в квартире, словно я вообще пришел к соседям. Будто и не моё это всё. Поставил чайник, заставил себя прочитать несколько слов на упаковке с чаем. Хоть какая-то разрядка для мозга. А потом сел на кухне, пригладил волосы, и закурил.       Долго сидел, или нет, без понятия. Очнулся когда, уже ночь стояла. С больницы так никто и не позвонил, наверное, утром наберут меня.       Правда, и утром никого не было. В магазин зашел, все как обычно купил, потом в больницу обратно вернулся, и не зря. Меня пустили в реанимацию. Знаете, почему пустили? Потому что, всё очень плохо.       Когда я стоял около двери, руки не позволяли открыть её. Внутреннее чувство мешало двигаться вперед, но время посещение выходило с каждой секундой, поэтому — решился. Открыл палату, вошел, пакет поставил на тумбочке, тут же присаживаясь на стул перед кроватью.       Знаете, никогда так паршиво не было. Что сказать? Что сделать? Ей уже ничего не поможет. Лежит вся бледная, с опухшими глазами. На запястьях кожа потрескалась, голос уже не тот был. На тумбочке градусник лежал, последняя температура 40. Отвратительно. Меня тошнит, я не знаю, что говорить. — Как ты тут? — только и смог я выдавить, попытавшись, улыбнутся. Аня не сразу ответила, только глаза открыла. — Солнце, какое светит, — прошептала она. Анечка Господи, какое солнце? На улице мрак. Ночью гроза была. — Да, прекрасное, теплое солнце, — улыбнулся я, соглашаясь с её словами.       Нашу тишину медсестра нарушила. Пришла, укол сделала, и снова в коридор вышла. Быстро тут всё. Аня даже не почувствовала. Она вообще была словно в другом мире. Отчего становилось еще страшнее.       Не хочу, чтобы она спрашивала про суд, и про нашу работу. Её больше нет, и не будет. Мы предоставлены сами себе, и больше никто не посмеет оторвать меня от моей жизни. — Знаешь, я давно хотела сказать, — снова прошептала Аня. Боль в горле не давала ей говорить громче. — Сейчас, кажется самое время. Тебе нужно научиться жить, Легасов. Сквозь боль и слезы, но научиться.       Ком в горле стоял. Я отвернулся, крепко-крепко сжимая края рубашки. А она лежала, тихо как мышка, иногда улыбаясь на импровизированное солнце за окнами. — Всё, что произошло, это не твоя вина. Ты самый удивительный человек, которых я когда-либо знала. Правда. — Вздохнула, набирая еще воздуха. — Я бы хотела, чтобы ничего этого не было. Но, это сейчас ничего не изменит. Я перестала чувствовать ноги. Мне легче, но…       Аня не договорила, отворачиваясь в сторону. Мы снова замолчали. Я смотрел в стену, вытирал слезу, а потом скрепя зубами все-таки повернулся. Уснула. Самое время оставить её в тишине. Склонился перед этой самой удивительной женщиной, и поцеловал её.       Домой шел самой короткой дорогой. Останавливался возле сквера и заплакал. Предательски, просто заплакал, чувствуя, что это еще только самое начало чего-то самого ужасного. Когда домой пришел, уснул в одежде прямо. Даже двери не закрыл.

***

      Солнце так предательски в глаза светило, хотелось встать и закрыть окно шторами. Однако, сил хватило только одеяло на себя накинуть. За окошком птицы щебетали. Прекрасное начало, мне уже нравится. Я снова глаза прикрыл, открывая их, когда будильник на тумбочке сработал. Семь утра ровно. Еле — еле стрелка к пяти минутам подходит. Когда с кровати встал, не понял, что происходит.       Всё вокруг какое-то другое. Либо я в другом мире, либо я настолько заработался, что забыл, как выглядит моя квартира. За окном странно, но почему-то даже пейзажи другие. Я поднялся, подошел к балкону, и одернул занавески. Что это?       На улице гуляют с собаками, дети идут в школу, рабочие на завод автобуса ждут. Что происходит? Глаза отказываются воспринимать происходящее. Надеваю очки, и вижу станцию. Это не Москва. Это Припять. Квартира на главном проспекте. Отлично помню расположение этого дома. На столе газета лежит, а я никак не могу набраться смелости, чтобы прочитать хоть одну строчку.       На кухне кто-то возиться. Щербина что ли приехал? Откуда? Кто ему ключи дал? Ничего не понимаю. Прохожу по коридору, заворачиваю, и останавливаюсь. В махровом белом халате стоит Степанова. Волосы так красиво уложены, кашу варит. На заднем плане радио играет, песня мне знакомая, но почему-то я даже не понимаю, кто поет, настолько увлекаясь событиями. — Валер, ну ты чего? Давай садись завтракать, — раздался до боли знакомый голос.       Сел. Сделал, как она сказала, получив свою порцию молочной рисовой каши. Масла так много, вкусно, наверное, очень. Осторожно беру ложку, и начинаю есть. Аня рядом стоит, только плиту выключила, потом на стул присела напротив. — Этого просто не может быть, — шепотом говорю я, и усмехаюсь. Неужели с ума сошел? — Чего не может быть? Всё в порядке? — спрашивает меня Степанова. — У тебя лекция в университете. Я рубашку оставила в ванной. Наденешь её, постараемся галстук выбрать.       Я кивнул.       Да что происходит? Кто мне даст ответы на эти глупости? Мне нравится. Я до безумия хотел такой жизни, и вот она. Неужели, авария это просто сон? Хотелось бы, чтобы именно так сейчас оказалось. — Давай, не смотри так на меня. Завтракай, и собирайся, — улыбнувшись, сказала Аня. Встала и поцеловала меня, небритого и неумытого.       Знаете, я как дурак улыбаться начал. Почему? Потому что люблю её. Не знаю, когда это понял, но это правда.       Поставил посуду в раковину, пошел в ванную приводить себя в порядок, открыл дверь и провалился в черную яму. Коридор какой-то, везде свет моргает, а потом пустота. Открываю глаза, и вижу отвратительную серость за окнами. Вот она реальность. Потом телефон звонит. Нехотя встаю, прохожу кухню и отвечаю.       В трубке тишина была по-началу. Никто не говорил. А потом два слова, и моя жизнь рушиться вдребезги.       Аня умерла.