В апреле 1986

      Новость от Легасова пришла мне в письме, который принесла секретарь Иванченко. Я внимательно прочитал каждую строчку, отказавшись верить в подобное. Валера не звонил, вероятно, боясь, что разговор услышит кто-то «выше». Я ему тоже набирать не решался. После суда за нами не слабо следили, запрещая видеться.       Хорошо помню свои первые чувства. Отрицание. Отрицание всего, что услышал. Нет, я не скряга, но слез не было. Считаю, что каждый человек вправе переживать горе по-своему. Смерть Ани, это в какой-то степени рухнувший пол под ногами.       Мы не смогли увидеться с ней в больнице, только потому, что я не смог узнать, где именно лежит моя коллега. Да, и я посмел назвать её именно так, ведь она прошла с нами все круги бесконечного Ада, под гордым и страшным названием — Чернобыль.       Мне кто-то звонил сегодня, но я не брал трубку. Перекручивал всё, что было, и только вечером, когда меня оставили одного посреди коридора, я заплакал. Вот так просто, как плачут все, кто теряет что-то очень близкое. Аня была близка мне. В какой-то степени мы даже были похожи. Может, я накручиваю, но это правда.       Отпустил глаза в пол, заметив хорошо выделяющийся значок на верхнем кармане пиджака. Партия подарила. Да пропади она пропадом, эта партия. Когда друзья умирают, нет никакого дела до всяких партийцев и работников на благо Советского союза.       Кто теперь вспомнить про Степанову? Да никто. Помянут добрым словом, уже хорошо, а коли, нет, то нет. Это нормально. У партий всегда свое «нормально». Люди за них умирают — ладно. Отдают всё до последнего — ладно. Им плевать, что мы чувствуем. Всем на нас плевать. Ну и ладно, всё-таки я отработал здесь половину своей жизни.       Марченко всё еще в кабинете сидел, листал последние новости Москвы, делая пометки. Зачем это, интересно? Будет на собраний рассказывать, как всё плохо? А что у него плохо? Он живет как у Христа за пазухой, и в рот никому не заглядывает. — Щербина? А ты чего здесь, — усмехнулся. — Степанова скончалась вчера. В больнице.       Если бы вы только знали, как больно мне было говорить эти новости. Хряк в своем кресле даже ухом не повел, уткнулся в газету, перелистывая последние страницы. — Народ снова поднимает бунт возле рынка. Не живется им спокойно. — Ты слышал, что я сказал?       Марченко закивал, похоже, пытаясь вспомнить, о чем шла речь. Клянусь, если бы к моей должности дали ружье, я был бы очень благодарен. — Степанова умерла, да, вести прискорбные. Выдели им денег немного. Всё-таки на благо работала, — вздохнул Марченко.       Что, простите? Денег немного выделить? Он что, издевается? Я вскипел. В сердцах шагнул к столу недоноска, расслабив галстук. — Вот так просто? Просто выдели денег?! — А что ты хотел услышать? — Спросил Марченко, положив свою газету на папку с документами. — Люди умерли во благо Советского союза. И мы ценим их работу. Не думай, что она останется без награды. Я выпишу им то, что они заслужили.       Не могу досконально вспомнить, что именно сделал, но, кажется, я швырнул в него значок с груди, откидывая его в сторону. Марченко это видел. Отлично видел, паскуда. Присел на стул, без всякого спроса взял бумагу, и стал писать всем знакомые строки. Марченко глаз с меня не спускал, следил за тем, что я делаю. — На, подпиши. — Что это? — Подписывай.       Он провел взглядом по строчкам, не до конца понимая, к чему я клонил с этим заявлением. Правда, там был всего один вариант. Заявление по собственному желанию не трактует других объяснений. — Ты уйдешь? Так просто? Никто не подпишет. Партия должна принимать коллективные решения. — Что же, в таком случае, мы больше не встретимся.       Марченко открыл свои рот, но что именно он сказал, я не услышал. Дверь закрыл, и вышел. Быстро шагая по коридорам.

***

      Следующие три часа я просидел под дверью квартиры Легасова. Он не открывал, но совершенно точно был внутри. Я уверен. Слишком поздно до меня дошло, что дверь не закрыта. Открыл, вошел внутрь, чувствуя тошнотворный запах сердечных препаратов и водки.       Паника охватила, я не снимая ботинок, прошел дальше по коридору, выдохнув, только когда увидел Легасова на кухне. Он пил водку, и кажется уже не один день, судя по его виду.       Очки Валера не надевал, постоянно глаза протирая. Я вернулся в прихожую, снял ботинки и закрыл двери.       Легасов молча, налил мне стакан, протаскивая его по поверхности. Слова застревали в горле. Что бы мы сказали друг другу? Я прекрасно понимаю, что он потерял. Я тоже потерял. Многое. — Постоянно спрашиваю себя, что дальше?       Голос Валеры был без всяких эмоций. Холодный, пробивающий до костей как морозные ветра в поле. Я, молча, осушил стакан, не морщась от крепости. Обычно не пью такую дрянь, но сейчас мне все равно. — До последнего хотел все исправить. Не смог. — Легасов налил себе еще. — Ты знаешь, я любил её. Пожалуй, да. Любил. — Хороший она человек. Была. — Кивнул ему согласившись. — Таких надо уважать до последнего. Они не предают. Ждешь удара, но его не будет. Знала, что делает.       Влил в себя еще глоток. Вот сейчас крепость разливалась по горлу, обжигая его. — Знаешь, что я сейчас чувствую? — Спросил меня Валера. — Пустота. Еще вчера я сидел здесь, и думал, что это не правда. Это наказание Борис. Наказание мне, за мои ошибки.       Поморщился. Что он несет? За какие ошибки он себя наказывает? Почему я все это слушаю? Наверное, потому что Легасов в какой-то мере стал мне очень близок. Его проблема, это и моя проблема, которую нужно решить даже ценой собственных привилегий. — Ты не заслужил таких наказаний, Валера. Не заслужил, да…       Он рассмеялся, в сердцах поставив стакан на поверхность. Думал, что разобьет, но нет: еще налил. — Ты не понимаешь, — мотая головой, говорил Легасов. — Никто не понимает. Всё, что было там, в Чернобыле, это лишь малая часть того, что люди называют ужасом. Пройдет несколько десятков лет, и ничего не поменяется. Чернобыль…- это ночной кошмар каждого. Ни одна душа не сможет понять, пока её не коснется то же самое. — Мы не виноваты. Легасов. Не виноваты. — Нет, Борис. Только мы виноваты в том, что случилось. Может, ни ты и не Я, но виноват здесь каждый. Возможно, просто потому, что перестали говорить правду. — Легасов сделал еще глоток. — Люди так привыкли врать, что совсем забыли, как выглядит правда.       Я отпустил голову. Он прав, но почему-то я не считаю нужным высказать свое мнение. Просто сижу, молчу и думаю о жизни. — Аня не боялась. Не боялась сказать людям правду. А мы что? Посмотри на нас!— Валерий встал с места, глядя мне прямо в глаза сверху вниз. — Два болвана, которые побоялись сказать людям, правду. — Правду никто не любит. — Кивнул Я, отпуская голову. — Верить в ложь, проще простого. Это легче, чем заставить себя поверить во что-то другое. Легасов махнул рукой, потом подошел к окну, и закурил. — Ты любил её? — Я спросил его очень тихо, не получив ответа. Знаю, что любил, у него даже дыхание поменялось после моего вопроса. — Надо заказать памятник. У меня были контакты хороших контор. — Легасов кивнул.       Мы опять замолчали, отказываясь верить во все, что сейчас происходит. На кухне все еще висел её свитер. Даже запах остался. Может, и она с нами рядом была. Я не знаю. Мало верю во всю эту чепуху. Человек мертв. И это самое паршивое, что только можно представить. — Партия оставила выписку для получения денег. — Пускай подавятся, — потушив сигарету, сказал Легасов. — У меня достаточно денег. Мне не нужны подачки. — Это помощь. — Пусть лучше себе помогут, — снова возмутился Валера, присаживаясь обратно. Что же, согласен с ним, полностью. — Завтра в девять. — Что? — Забирать тело.       Я отвернулся. Не хочу, чтобы он меня сейчас видел. Завтра я, наверное, изменю в себе очень многое. Почти втрое больше, чем изменил бы, не будь всего этого. Прокашлялся. На платке кровь осталась. Даже значения не придал. Пусть всё будет, как было. Я заслужил. Ровным счетом, куда больше, чем наша Анечка.

***

      Домой вернулся около трех ночи. Легасов предлагал остаться у него, даже диван раздвинул. Нет. Я отказался почти сразу. Пешком прошелся по улице. Домой вошел, холодом в нос ударило. Вероятно, утром окно не закрыл. Весна в этот год холодная. Первое марта.       Прошел в комнату, сел напротив выключенного телевизора, и открыл бутылку. Снова и снова заливал в себя спиртное, практически не чувствуя вкуса. — Больше не услышу твоих возмущений, — усмехнувшись, сказал куда-то в темноту комнаты. — А ты любила возмущаться. Вспомни хотя бы как в палатку забежала, кричала какие мы неправильные. Да и ты неправильной была. Как и мы. Повязаны мы с вами были. Одной ниткой. Да, Ань. Ничего не возразишь. Дурочка. Поперлась с нами, а могла дома сидеть.       Еще один глоток делаю. Чувствую легкое головокружение, но остаюсь сидеть на месте, так и не снимая верхней одежды. — Знаешь, Ань. Не думал, что скажу это, но мне тебя не хватает. По своему не хватает, — опять заговорил, старый дурак. — До сих пор в ушах твой голос. До сих пор он крутиться, крутиться, крутиться. Да когда это закончиться Аня? Когда?       Со всей силы бросаю бутылку в стену. Она разбивается, на сотни маленьких осколков. Содержимое течет по ковру, но мне плевать. Плевать на всё. Нахожу-таки в себе силы встать и пойти раздеться.       Останавливаюсь в коридоре, и просто падаю на колени. Вот и всё.