В апреле 1986

      Знаете, раньше я очень мало думал о смерти. Правда. Люди в черном вокруг, гроб несут, слезы. Потом ночь без сна, или во сне, но на таблетках, а потом мрак. Ты не знаешь, как тебе жить дальше, думаешь, что никогда больше не сможешь без человека, однако ты живешь.       Мне сложно назвать это состояние жизнью, скорее неудачная попытка существования. Дни сменяются другими днями, ночи становятся скучными, даже газету перед телевизором читать иной раз не хочется. Ничего нового там не видно.       Сейчас на часах восемь сорок три. Я стою возле морга, чтобы забрать Аню как полагается. На мне какая-то черная сорочка, костюм, и туфли, которые я даже не почистил. Честно вам признаюсь, ночь перед похоронами самая трудная. Утро еще хуже. Ты едешь по адресу, а в голове только одна мысль: «Не туда».       Хочется как в кино, когда внезапно ломается автомобиль, и ты не попадаешь на встречу. Правда, мы не в кино. Это жизнь, и на такие мероприятия не принято опаздывать.       Щербина приехал чуть позже. Встретились уже возле кабинета доктора. К слову, мы с ним даже не разговаривали. Молча, стояли, думали о чем-то своем. Борис вероятно тоже не спал вчерашней ночью, это отлично заметно. Если в молодости еще можно скрыть следы ночного бдения, то в старости, на твоем лица вся информация доступна каждому прохожему.       Солнышко выглянуло. Добрый знак. Моя бабушка говорила, это Бог радуется. Но, чему? Чужому горю? Она не заслужила. Я не заслужил, чтобы он поступил со мной подобным образом. Зарекся не ходить в церковь. Не поможет уже. Поздно. Да и потом, вера она в душе должна быть, а не на показ в государственные праздники.       Борис с ноги на ногу переминался, потом отошел к стойке, где врачи сидели, а потом вернулся. Аню принесли. Гроб поставили на четыре табурета, подпирая, чтобы не упало ничего.       Сглотнул. Что со мной? Что мне делать? Почему здесь так душно? Я поднимаю голову вверх, смотрю на потрескавшееся полотно, а потом опять отпускаю его на Аню. Бледненькая, и до ужаса красивая. За что он так с ней? А? За что он забирает? Борис осторожно меня под руку взял, стоя рядом. Я заметил следы ожогов на запястьях Анечки. Радиация. Это она во всем виновата.       Осознание происходящего наступило, когда мы оказались на кладбище. Вокруг стояло очень много людей. Партийные работники, знакомые, соседи. Все, кого я терпеть не мог здесь видеть. Это не показательный номер. Это еще одна рухнувшая жизнь из-за вранья народу.       Я резко одергиваю руку Щербины, и ухожу к яме. Гроб стоит рядом, в полной тишине под солнцем, а я никак не могу найти в себе смелости заглянуть в него. Неужели это всё? Неужели вот так? Наверное, и, правда, что смысл слова «Никогда», мы узнаем только когда хороним близких.       Ты. Больше. Никогда. Её. Не. Увидишь. Никогда. Никогда. Никогда. Закрываю глаза, протирая их мокрыми от волнения ладонями. Иду к гробу, наклоняюсь и целую её в холодный лоб, останавливаясь в таком положений еще на несколько секунд, не отпуская её от себя. — Пожалуйста, — шепотом говорю я. — Прости. Слышишь? Прости меня.       Щербина не подходит. Никто не подходит. Я поднимаю голову, и вижу, как по щеке Бориса катятся слезы. Он молодец. Подбородок высоко поднял, и стоит на одном месте. Вот оно мужество. Вот где оно всегда покоиться. В недрах наших мужских душ, просыпаясь только в самые плохие будни.       Клянусь, я не оставлю тебя. Не теперь Степанова. Не теперь. Остается набраться сил, и сделать то, чего бы ты никогда не одобрила. — Валерий Алексеевич, я не знаю где искать эти формулы. Все перерыла. Поставьте, я обещаю исправиться.       У меня начинает кружиться голова. Я слышу её голос. Чувствую, что сейчас моя жизнь сломается на пополам, и в ней больше ничего не останется.       Гроб погружают внутрь. Вечный холодный сон. Аня. Я начинаю сдерживать слезы. Они душат еще сильнее, чем радиация. Нет сил, дышать. Всё кончилось. Борис стоит в стороне, взявшись за сердце. Ему плохо. Очень плохо.       Взрываюсь. Начинаю вытирать слезы. Она не хотела бы это видеть. Точно вам говорю. Люди расходятся, а мы остаемся стоять вместе. Как в старые добрые времена. Троица. Три абсолютно разных человека, которых объединила одна общая проблема. — Ты знаешь, я только сейчас понял, что люблю её, — шмыгаю носом, и снимаю очки. Борис рядом стоит. — Мне не хватило времени, чтобы понять всё это раньше. — Ничего бы не изменилось. — Нет. Но… — Всё кончено, Валера, — вздохнул Борис. — Я это понял, когда ты позвонил. Она была удивительным человеком. Добрая. Светлая девочка, которая я уверен, могла бы стать выдающимся ученым. Её не так сильно ценили, но она могла бы. Я уверен.       Борис снова вытирает слезы, а я улыбаюсь. Мне трудно, но я смотрю на могилу, и чувствую, что Аня рядом. Достаточно протянуть руку. — Я останусь здесь, — охрипшим голосом отвечаю Борису, который собирается идти в машину. — Мне нужно побыть с ней.       Я жду, когда Щербина скажет, что я не в себе, но нет. Этого не происходит. Борис, просто кивает мне в знак одобрения, и молча, уходит мимо могилок. — Помнишь, как ты мне тетрадь принесла с записями? Помнишь, ну конечно помнишь, — снова слезы. — Ты ошиблась в трех формулах, но я поставил тебе отлично. Знаешь почему? Вот и я не знаю. — Начинаю смеяться сквозь боль в сердце. — Не было ни единой минуты, чтобы я о тебе не подумал. Полил все твои цветы, которые ты принесла в мою квартиру. Я приготовил ужин, и буду всегда ждать тебя в шесть. Ключи у тебя в левом кармане, я помню, ты всегда их туда убираешь.       Встаю, а ноги на одном месте. Во мне нет силы, чтобы идти к машине, и ехать в квартиру. Просто иду по дороге, оборачиваюсь на Её могилку, и делаю шаг за шагом в сторону остановки. Мне лучше так. В транспорте ты можешь смотреть в окно, не объясняя водителю, что с тобой случилось.       Как только захожу в квартиру, на меня наступает паника. Я просто сползаю по стене, и начинаю истерически хохотать от всего, что пришлось пережить этим утром. Ты ничтожество Легасов. Ничтожество.