Поля асфоделей

Вопрос: Что думаете о своих доцарапных/постцарапных версиях? Вопрос: Бро Дейва, вы никогда не думали, что слишком жестки к Дейву? Как, по вашему, он к вам относится? – Мне кажется, это не самый корректный вопрос для нас, папа, – говорит Роуз, сидя в очень неудобном на вид кресле, стоящем в корабельной комнате отдыха. – Нельзя ведь сказать, что у нас есть постцарапная или, наоборот, доцарапная версия, мы одна общая личность с ними. – И все же воспоминания до восхождения особенные, ты не будешь с этим спорить. Хотя бы потому, что именно они привели нас к этому. Все остальные версии несут скорее дополнительный характер и потому мы и говорим о них «версии», – я делаю в воздухе плавные жесты рукой, полулежа на ретрофутуристическом диване с маленькими цветными подушками. Эта комната оставляет чувство, что в ней что-то не так. В ней стоит уютная, пастельная мебель с вкраплениями разноцветных ярких тонов, но пол и стены сделаны из однотонного пластика и металла, у них холодная поверхность. Это комната – как смех в одиночестве, как улыбка, которую некому увидеть. Эта радость кажется немного неуместной. Черный подсолнух, стоящий в ровной и толстой, цельной оранжевой вазе, все еще не завял. – Да, наши интерьеры много говорят о наших ощущениях от жизни, – Роуз изящно усмехается. – Но сейчас они по большей части говорят только о том, что ты хочешь оттянуть ответ на вопрос, который сам выбрал. А что еще стоит на журнальном столике вместе с вазой? Миска конфет, которые Роуз нельзя брать, потому что я оставил ее без сладкого, причем стоит прямо возле нее. Это весьма противоречивое наказание, потому что оно нравится ей, но и конфеты она любит тоже, так что это достаточно подходящий вариант. Забавно, какие вещи разные условия жизни и взросления могут сделать с одними и теми же людьми. Бро настолько сильно отличается от альфа-Дирка и даже от меня, что это заставляет меня задаваться вопросом о глубинной сути моей личности. Что лежит во мне под слоем претензий на интеллектуальность и холодной романтикой роли, которую я пытаюсь играть? Как бы я мог жить без всего этого контекста? Каким бы я был без своего экстремального бэкграунда? Какие универсальные черты и вселенские константы у моего персонажа вообще есть? Дейв воспринимает Бро как монстра, и я тоже воспринимал его так, послушав рассказы Дейва, но, достигнув Высшего Я и увидев вещи своими глазами, я понял, что это совсем не так. Дейв рассматривает то, как Бро обращался с ним, как абьюз, и, честно говоря, это им и было, если отталкиваться от определения, но был ли Бро действительно так уж холоден и жесток? Частично, конечно, да, но я в этом плане намного хуже него, и я по большей части ассоциирую себя с альфа-Дирком. Если посмотреть непредвзято и сравнить нас, Бро был большим ребенком и легкомысленным приколистом. Девяносто процентов всего, что он делал в своей жизни, было шуткой. Он был безобидным, почти милым, по сравнению со мной. Чем он вообще занимался все эти годы? Слушал музыку, играл в игры, работал над глупыми творческими проектами и прикалывался над людьми в интернете. Господи, это жизнь, которую Дейв с Каркатом ведут на Земле С, это мир пони, сахарной ваты и конфет. Минус холодное оружие, конечно, но разве это главное, что делает человека монстром? Обладание коллекцией дерьмовых мечей? – Батя, ты упускаешь главное. Дейв боялся его до смерти. Нет? Это ложь. Он испугался его только несколько лет рефлексии спустя, придя к притянутому за уши откровению у холодильника и найдя внешнего виновника всех своих проблем. До событий игры он чувствовал себя вполне хорошо и не видел в своей жизни никаких проблем. Можно ли вообще страдать от вещей, которых ты даже не замечаешь? – Если ты с детства жертва абьюза, то да. Задумайся, дочь, он же баловал его. Он делал все, что взрослый только может сделать, чтобы угодить ребенку. Никакой унылый школы, ты слишком крут для нее, никаких брокколи и прочих дебильных овощей, ешь что хочешь, ты можешь не убираться в своей комнате хоть вообще никогда и ложиться спать хоть в половину пятого. Хочешь заниматься пленочной фотографией? На тебе проявочную комнату. Хочешь быть диджеем? На тебе, блять, профессиональное оборудование. Пока родители других детей будут думать, что они слишком маленькие для интернета, никакого родительского контроля не будет на твоем навороченном компьютере и айфоне. Я подскажу тебе, на каком движке сделать сайты для твоих блогов, и я даже действительно, не для галочки буду их читать. Я буду следить, как самый преданный подписчик, за всем, что ты делаешь, и поправлю твою верстку, когда она сломается. Я даже пойму, где колонки наезжают друг на друга потому, что ты не понимаешь, как работает CSS, а где потому, что это твое художественное видение. В твоих интересах и шутках я реально шарю, и мне нравится то, что ты делаешь. – Что насчет камер? Через камеры можно смотреть. Зачем еще они нужны? – Окей, вопрос снят. Наказал ли его Бро в жизни хоть один чертов раз? Нет, он даже не злился никогда на него. Он мог посмеяться над ним и подколоть его, как друга, но он никогда не был тем типом родителя, который скажет «Дэвид вставь-сюда-среднее-имя Страйдер, твое поведение неприемлемо, я разочарован, домашний арест, месяц без мультиков», и уж точно не тем типом родителя, который в порыве злости ударит его. Он никогда не бил его по-настоящему, за пределами тренировок. Меня до сих пор удивляет, что я, оказывается, могу быть настолько терпелив и доволен с кем-то, не реагируя ни на какие выходки. Бро настолько обожал этого ребенка, что он мог потратить целый день на игры с ним и подготовку сюрпризов. – Игры, – саркастично кивает Роуз. Ты хотя бы представляешь, насколько тяжело запихнуть десяток плюшевых игрушек в микроволновку? И насколько надо любить человека, ради которого ты будешь тратить время на такую фигню. – Хорошо, для нормальной социализации в школе он слишком крут, отсутствие бытовой заботы – это предоставление свободы, навязывание твоих интересов – это избаловывание, камеры – чтобы смотреть, подлянки на каждом шагу – это игры, сюрпризы и от огромной любви. Что там было еще? Почему он под душем стирал? Потому что он ищущая натура и изобрел интересный способ? Кто я такой, чтобы осуждать его выбор. Не то чтобы мне жалко воды в душе, и, когда ты даешь детям разобраться в вещах самостоятельно, они находят много креативных решений. – Потрясающе. Гипермаскулинность, гомофобия? К сожалению, такова культура начала двадцать первого века. Если хочется сохранить социальный статус, нужно считаться с ней. Да и было бы нехорошо лишать Дейва действенных инструментов, которыми можно кого-то морально нагнуть, такие вещи даже на троллей действуют. Судя по его проблемам с сексуальностью, он держал этот гомофобный клинок не за тот конец, но рукоятью тоже можно было бить людей, так что все не так плохо. – А чем провинился холодильник? Почему нельзя было положить в него еду? Холодильник с едой провинился олицетворением мещанского бытия. Невозможно достать из холодильника еду, не превратившись при этом в обывателя. Сначала ты хранишь в холодильнике закуски и лимонад, а потом ты уже едешь на выходных в гипермаркет и на полном серьезе выбираешь, какую минералку тебе взять: без глютена или без ГМО? Это все начинается с холодильника, он – самое слабое место в сердце человека. – Это ты так думаешь или так думал Бро? Хорошо, у Бро не было такого экзистенциального кризиса, признаюсь. Он просто все равно не готовил и хранил в холодильнике максимум недоеденную пиццу, чтобы все равно потом ее выкинуть. Потому что зачем он будет есть разогретую, когда можно просто заказать новую? Тем не менее, взгляд в пустой холодильник, в котором одиноко лежат гниющие объедки, весьма депрессивен, тогда как буквальная холодная сталь в холодильнике это абсурдно, смешно и красиво. Такой вот иронический подход к жизни. Попробуй сказать, что это не делает вещи лучше. – И тебе тоже нравится, когда у тебя холодильник полон мечей. Мечи в холодильнике наполняют чувством, что у меня есть контроль над моей жизнью и тем, как я воспринимаю ее. – Мне абсолютно нечего здесь сказать. Последний вопрос, отец, хотя я признаю, что он самый слабый и я уже проиграла, задавая его. Как ты объяснишь эти изнурительные многочасовые бои, полные боли, крови, синяков и ран? Боль, кровь, синяки и раны, господи боже. Эти мечи даже не были нормально заточены, у него никогда не было порезов, которые пришлось бы зашивать. Он вывихнул себе руку один раз, когда неудачно упал, но он сделал это абсолютно самостоятельно, когда пытался меня атаковать, я просто на месте стоял. С тем же успехом можно навернуться на ровном месте, и эта рука зажила просто прекрасно. Или ты спрашиваешь, зачем эти тренировки вообще были нужны? Неужели это действительно надо объяснять? Он должен был играть в игру, где каждое встречное существо будет пытаться его убить, и я был единственным стражем, которому реально было на это не пофиг. Разве что кроме деда Джейд, который позаботился о том, чтобы у нее было ружье, но отец Джона и твоя мать это просто нечто. Знать, что твоего ребенка ждет полная смертельных битв судьба, и оставить этому ребенку пару вязальных спиц и молоток? Отличные родители, лучшие друзья. Не говоря уже о том, что это идиотское оружие вы нашли себе сами, и если бы не счастливое совпадение, у вас вообще не было бы ничего, чтобы защитить себя. Зато вас не абьюзили. – Я сильно сомневаюсь в том, что отец Джона что-то знал. Все стражи что-нибудь да знали. Дети не прилетают на метеоритах просто так. Если поискать об этом, можно узнать, что это не к добру, и если тебе не пофиг, то можно найти довольно много. Можно даже выйти на исследовательский фонд твоей матери, у которой вообще нет никакого оправдания. Разве что она догадывалась, что ты смертоносна даже с голыми руками и можешь завалить монстра ростом с твой дом при помощи нитки и двух тоненьких спиц. – Боже, ты унаследовала все самые хорошие гены, – говорю я вслух искренне нежно. Я обожаю этот ее маленький милый момент. – То есть вот так? Бро – лучшая твоя версия? Точно не худшая. По крайней мере, эта версия смогла прожить практически нормальную жизнь, искренне любить кого-то и даже ни разу не попытаться убить себя. – Хотя у него было то еще мортидо, – задумчиво говорит Роуз. – Оказаться в незнакомом месте и первым делом пойти драться с самым главным местным чудовищем? Он либо был очень глуп, либо хотел умереть. Ох, да, и он сражался с Джеком, хотя Дейв должен был делать это. И он умер, защищая версию Дейва, у которой все равно на лбу было написано, что долго она не проживет. Как мы вообще можем после этого говорить, что он был плохим человеком? – Не то чтобы Дейв сказал спасибо. Он, в некотором роде, почувствовал облегчение, когда умер Бро. И так он защитил его даже от чувства утраты. Роуз подпирает щеку рукой, улыбается и долго смотрит на меня. В ее взгляде чувствуется снисходительная нежность. Я хмыкаю, достаю из инвентеки банку газировки, открываю ее с громким хлопком и начинаю пить. Роуз по привычке тянется к миске с конфетами, но нет, она ничего не берет. Миска стоит на другом конце стола. Изменил ли я сейчас что-то в повествовании? Нет, теперь она всегда там стояла. Зачем ты только потянулась, Роуз? Тебе все равно до нее не достать. Она небрежно выпрямляется и убирает руку, потом говорит с полуприкрытыми стеклянными глазами: – Я думаю, теперь моя очередь. Разумеется, милая, посмотри на меня. Она смотрит, и я снимаю очки. Дрожь бежит по моей спине, эта волна сильна. ☯ Ты выглядишь очень двусмысленно и еще более двусмысленно звучишь. Это заставляет меня задаваться вопросом, намеренно ты вообще вкладываешь сюда такие подтексты или нет. Может быть, ты не шутишь и это реально настолько оргазмическое чувство, что ты не можешь контролировать сексуальные аллюзии, которые проникают в твой текст? Ты отворачиваешься – почти обидчиво, как-то лениво, одним гладким движением перекатывая голову в сторону, – и не отвечаешь мне ничего. Капля пота бежит по твоей шее от виска, а твое тело обмякло на диване. Тебя это возбуждает? Знаешь, если ты назовешь вещи своими именами, простора для извращенного воображения будет гораздо меньше. Пока ты молчишь, думать можно все что угодно. – Не поддамся на провокации, – твой голос задушенный и хриплый. Посторгазменное состояние? – Ну тебя к черту. Скажи мне лучше, куда моя газировка делась? Помимо моего предположительно разгоряченного тела в тексте и другие предметы есть, и за ними надо следить. Ты в своем экстазе смял эту газировку и уронил ее на пол, теперь на полу оранжевая лужа. Я уберу ее потом. – Прекрасно, – ты отодвигаешься от лужи под своими ногами, чтобы не испачкать кроссовки, а потом и вовсе целиком ложишься на диван, закидывая на подлокотник ноги. Ты в последнее время становишься таким ленивым котом, что это начинает беспокоить меня. «Я не вижу смысла на ровном месте прыгать туда-сюда, как гиперактивный ребенок, – тебе даже говорить вслух лень. – Я соблюдаю свой график тренировок и этого вполне достаточно. Может быть, я к нему даже добавлю, потому что делать все равно нечего». Надо будет как-то засветить тебя за тренажером, а то никто не поверит. «Не тяни время, расскажи, что мэтр Лалонд представляла из себя». Да ладно, твоя очаровательная возня всем интересна. Всяко больше, чем интерьер. Ты раздраженно вздыхаешь и трешь лицо рукой, после чего надеваешь очки одним тонким движением двух пальцев. В такой позе и с ними на лице ты выглядишь спящим. Хорошо, вот твоя история на ночь. Была мэтр литератором и снобом, достигшим таких уровней философской интоксикации и заумного мировосприятия, какие неведомы ни тебе, ни мне. «Ты же частично она. Ты можешь быть больше, но никак не меньше нее». Мне нравится думать, что я молода и наивна, а не стара и занудна. Не могу сказать, что непреодолимая граница отделяет меня от нее, но я стараюсь не проникаться ее мировоззрением. Мне не очень нравится, какой она человек. Не знаю, как ты терпишь в своем Высшем Я целую толпу маргиналов, мне одна только мэтр Р. Лалонд уже кажется инородным элементом и человеком, с которым я не хочу сидеть за одним столом, не то что делить одно сознание. «Ты не любишь свои версии, я знаю. Но что не так конкретно с ней? Ты воспринимаешь ее как соперника?» Частично. Но теперь это скорее внутреннее соперничество, не о жизненных достижениях, а о ценностях и восприятии себя. Она как будто одновременно Суперэго и Ид: мои вырвавшиеся из-под контроля подсознательные влечения и в то же время надменный менторский архетип, который контролирует меня и учит, как жить. Она была крайне неприятным человеком. Я выросла из подросткового нигилизма на метеоре, а она не выросла из него никогда. Она была безумна, непознаваема и жестока, говорила только загадками и кичилась своим цинизмом, как будто он возносит ее над людьми, а в обществе вела себя, как femme fatale. Появиться на публике в откровенном платье в пол и черной вуали, с боа из вымирающего вида на шее и с длинным мундштуком в руке? Это она могла. И потом она корчила из себя хаотическую демоницу, соблазняя охочих до нуарного штампа мужчин, чтобы в ее молодости они делали глупые, саморазрушительные вещи, а в ее зрелости – были винтиками в ее переусложненных планах. Она была полным социопатом, не имеющим вообще никакой эмпатии. «Красивая женщина». Ты бы не хотел ее встретить. Может быть, она бы привлекла тебя, но это бы кончилось тем, что ты бы погиб, пытаясь угодить ей, и для нее это было бы просто развлечением. Она бы не заботилась о тебе, не была твоим партнером и вообще не рассматривала бы тебя как равного, просто потому что она никого не рассматривала так. Она бы выпила из тебя все соки, а потом в рекордные время довела до суицида, и ты бы совершил его патетически, перед всеми, как в старом романе, а она бы смотрела на это довольно, как на прекрасно организованный ею перформанс. Твое сердце никогда не разбивалось так, как она бы тебе его разбила. «Я бы настолько под нее не прогнулся». Ты думаешь? Она отличный психолог, а у тебя столько уязвимостей и крючков, что вынуть из тебя душу было бы для нее делом одного вечера. Одного взгляда на тебя достаточно, чтобы понять, где ты сломаешься, ты просто никогда не встречал человека, который хотел бы тебя сломать. Ты живешь в мире эскапистских фантазий и мечтаешь о понимании, а такое понимание она может тебе предоставить, но так ли это хорошо, когда Красную Шапочку понимает волк? И она была бы тем самым сложным и значимым миром, в который ты так хочешь попасть, это с ее стороны даже не было бы ложью, вот только в этом мире тоже не будет места для тебя. Ты попробуешь роскошную, сюрреальную, эзотерическую жизнь на вкус, окажешься за пределами человеческого, за пределами добра и зла, а потом останешься наедине с собой еще более опустошенный, чем раньше, и все краски выцветут прямо у тебя на глазах. Как мозг героинового наркомана не может больше вырабатывать эндорфины сам, так и ты не сможешь больше наделить свою жизнь смыслом без нее. Она много съела таких, как ты. «Пустые страшилки». Признай: если даже Джейк может сделать это, твое сердце очень легко сломать. «Конечно. Что-то еще?» Ты не ценишь того, как я люблю тебя. Помимо бессердечности, Р. Лалонд была невыносима даже просто так, без всяких коварных романтических истязаний. Она не могла и нескольких фраз произнести без сложных литературных отсылок, запутанных метафор и эпатирующих аналогий, взрывающих мозг. Рядом с ней чувствовали себя наивным необразованным быдлом абсолютно все, она просто не могла по-другому общаться. Она была настолько самодовольна, что все ее книги на самом деле были про нее, именно она обладала этим Complacency of the Learned. – Слушай, а какие отношения были между ней и Дейвом Страйдером? – подает голос Дирк. Дейв считал, что товарищеские. Она же… она знала о вселенной очень много, уж точно достаточно, чтобы понимать его роль в ней. Но он не был для нее чем-то большим, чем это. Он был функцией, фигурой, действующим элементом. Она не испытывала к нему сентиментальных чувств и считала его дурачком, не дотягивающим даже близко до ее уровня. И когда у них однажды был милый момент, она сказала ему, что с мужчиной, который не осилил Улисса, она не будет бесплатно спать. – А платно? – Дирк криво усмехается. Дейв после этого по большей части отвалил. Она не была его типажом все равно и моральные унижения его не возбуждали. Хочешь знать, какой у него был типаж? Он у него был вполне конкретный и ты точно об этом не знаешь. Когда я заходила к нему в квартиру, из его спальни частенько вылезало одно и то же многоликое существо в разных телах, но суть всегда оставалась прежней. Существо всегда было в его футболке и неизменно терло сонные глаза, потом видело меня и скрывалось обратно, решая, что две знаменитости это слишком много для одного утра. Дейв, всегда джентльмен, обычно прерывался посреди нашего разговора, чтобы покормить существо завтраком или проводить его до такси, если дело было срочное. – Не томи. Интересно, что ему нравилось? Он был очень нежным любовником, хоть и непостоянным. Ему нравилось проводить выходные с кем-то, с кем ему уютно, целый день обсуждая искусство, шутя шутки, просматривая клипы и альбомы, поедая суши и трахаясь в перерывах между всем этим, как будто это так же просто и незначительно, как приготовить сэндвич. Он не был заносчивой звездой и любил простые вещи. Любителем романтики и драм он тоже не был: все, чего он хотел от своих партнеров, это чтобы им обоим было весело. – Роуз, – Дирк приподнимается на диване и упирает скрытый очками взгляд в меня. Хорошо, хорошо. Ему нравились молодые творческие натуры, сильно младше него, – кто-нибудь, кто может принести ему свои смелые начинания, чтобы он мог почесать о них языком. Студенты творческих направлений, частенько. Молодые художники, музыканты и режиссеры. Но этого было мало, чтобы провести у него выходной, – надо еще было быть особенной снежинкой с тамблера, вот тогда идеально. Часто это были девочки, похожие на мальчиков, иногда наоборот, иногда – нечто неразличимо среднее, я честно не вглядывалась. Суть в том, что можно было деньги ставить на то, что у Дейва из спальни вылезет что-то разноцветное и андрогинное. Он этих снежинок совершенно неиронически любил, хотя у него их был целый сугроб. Ему всегда было кого позвать к себе из гарема в своих контактах, когда он хотел, с позволения сказать, почиллить перед Нетфликсом. Не знаю, как там у них было наедине, но при мне он был со своими снежинками очень обходителен, а я, как ты понимаешь, не тот человек, перед которым надо в этом плане держать лицо. Что думаешь? – Идеалы моего детства разбиты вдребезги, – холодно говорит Дирк. Может быть, я смогу их тебе чем-то заменить. Дейв много думал о тебе и довольно много о тебе знал, может быть, даже немного больше, чем ты сам знаешь о себе, хотя он никогда тебя и не видел. Он отлично знал о том, каким монстром ты станешь, что ты в перспективе нечто мощнее и страшнее даже Лорда Инглиша, не говоря уже о том, что ты одна из его составляющих. Но он все равно тебя заочно любил, ты был его волшебным, метафизическим ребенком, к которому он относился с нежностью. Когда мы говорили о тебе, он называл тебя своим маленьким принцем, и он безумно хотел повстречать тебя или хотя бы увидеть, но не мог. У него был доступ к троллиану, и его рука периодически кружила над графиком твоего таймлайна, но он не мог позволить себе кликнуть мышкой, потому что это бы сломало временные петли. Он организовал тебе не самые лучшие условия, но он честно старался, и ты можешь вспомнить, что помимо необходимых для жизни припасов и инструментов в твоем доме были оставлены кое-какие милые мелочи. Он эти мелочи очень долго выбирал. Дирк легонько мнет губы, а потом говорит: – Как ты думаешь, почему мэтр выросла такой? Она училась в католической школе для детей-сирот, а в двенадцать ее удочерил профессор. Она довольно долго жила с ним и он сильно на нее повлиял. – Не описывай подробно педофилию. Насчет педофилии. Стоит упоминания, что подобный расклад вызывал вопросы у всех ее близких знакомых, но, когда ее спрашивали о том, делал с ней что-то профессор или нет, она начинала в ответ философствовать и пурпурной прозой нести метафизическую хрень. От нее невозможно было добиться прямого ответа. – Но он ведь делал? Все относительно и амбивалентно, мы не можем ничего в точности утверждать, потому что граница между реальностью и домыслом проходит только внутри нашего разума, который необъективен, и где-то на космическом уровне в лимбе нашего сознания в состоянии суперпозиции существуют все возможные варианты. – Для меня после такого ответа было бы очевидно, что он ее ебал. Почему? Ей вполне могло нравиться создавать такой образ и просто так. Ты не можешь логически установить, было там что-то или нет, по одним лишь ее словам. Дело в том, что ей самой не было важно, делал он с ней что-то такое или нет, да и одно только растление не сведет с ума так, как она сошла. На нее гораздо больше повлияли ее с ним разговоры, это был вынимающий душу опыт, хотя они велись вежливо, чинно и за чашкой чая. Для нее вообще мир слов был куда более важен, чем мир физических действий, и разрыва между реальностью и идеей для нее не существовало. Так сказать, мир как текст, и как она его описывает, таким он и будет. – Я могу сказать, что насчет мира она определенно была права, – «говорит Дирк, поднимая со стола недопитую банку газировки, которую он оставил там, когда передавал дочери рассказ». А мне ты такое не разрешаешь.