domine caeli

Доля низвергнутых богов тяжела. По Ризу словно бы асфальтным катком прошлись, а он решает вести себя так, как будто ничего не произошло, словно не он без памяти влюблен до сих пор, — нет-нет, а беззаветно мечтая о том, чтобы огонь в неоновых отблесках логотипа Атласа наконец перешел на стену и, ради всего святого, пожрал тут всё вокруг.

Фиона бы сказала—

Жизнь якобы входит в нормальное русло и начинает налаживаться, а потом он слышит знакомый свист, под который сердце справа заходится колью. Запах — дерзкий, неуловимый, родной до боли. Как мимолетная тень, исполненная мрачной силы, не отпускает ни на секунду, проходится оглушающей тишиной вслед его походке и сводит Риза по-настоящему с ума, заставляя параноидально вглядываться в тьму пустынных коридоров. Взрыв из прошлого. Она? Ни за что, не может быть. Несколько лет назад он не мог поверить, что её нет, а сейчас не может поверить в то, что она здесь, живая, и тот слабый, истерзанный временем шлейф дикого миндаля ему не мерещится. Запах, в который он, зычно проклиная судьбу про себя и неубедительно отругиваясь на свой лад, вслушивается не один год. Её запах. Он уже задыхается этими непахнущими засушенными цветами: те проникают всюду, закрадываются в ретрансляторы, увивая стеблями щиты, настойчиво пробивают транзисторы завязями и устилают в ноги Ризу путь, куда бы он ни шел. То, что она взаправду здесь, рядом, а руки оплетают не воздух, но последние иллюзии рассеиваются, снова погружают в удушливый кошмар.       Риз всегда находил её, чего бы ему ни стоило, а потом открывал глаза. Не кажется, не кажется — прибой несуществующих волн. Чем больше поводов для шуток, тем глубже въедается тоска в белесую, с приглушенным неоно-землистым отливом, кожу, в выступающие дороги вен и артерий. Неловкая тишина давит на голову, лента зацикленных как на подбор дней со стертыми смыслами не дает Ризу взглянуть на картину целиком, ясно. Годы неустанных поисков не дают никаких плодов, хоть ты костьми ложись. Встречаться с её взглядом, видеть её — так же непривычно, как просыпаться десять лет подряд без. Неправильно. Надежда становится личным бичом — берет вверх глоткой, судорогой затаивается в легких, наполняя их без остатка, слово за слово бьет очередными предположениями. Бояться наступления утра и быть в ужасе от мысли о грядущем восходе [не его] солнца теперь так естественно. И мерзко.

ему нужен не призрачный рай…

— Неудивительно, почему у тебя до сих пор нет девушки, — посмеивается рыжая, с редким тщанием рассматривая его утомленное лицо; ноги нагло закинуты на стол. Риз даже сейчас слышит в голове опущенное ею "старик". Бесконечно насмешливое, но понимающее. Риз до одури скучал по вызывающим нотам в голосе, по любимой шляпе, что предостерегала где только можно, по стимпанковскому костюму, по короткой прическе и недоподростковой челке. По всему. Кто бы еще знал, что он к тому же привяжется к ней, как последний мальчишка — ради бога, в его-то возрасте. Фиона же не изменилась ни на день. Отшучивается на долгие расспросы так, словно стоит ей сюда явиться, и как не было тех долгих лет, в которые Риз разыскивал её по всей галактике. И в фразах — тот же невидимый надлом, выдающий его самого. Вот ведь... сказочная глупость. — Ты могла мне сказать, — разочарованно выдыхает Риз, не поднимая голоса, не умея, за долю секунды встречаясь с ней взглядом. Слишком устал и слишком стар, теперь он признаёт это честно. — Времени не было, — Фиона вдруг подрывается, как будто желала сделать так с самого его прихода, берет за руку и заглядывает в глаза, в самые их зрачки, рассекает пространство и, ничуть не меньше, тонюсенькую ткань мироздания. — Некоторые вещи просто случаются, Риз. Никому не было под силу тебя заземлить. Ты не хотел возвращаться, и я... «В последнюю минуту не захотела тоже, значит». От этого не легче, но когда с Фионой было легко? Он просто непередаваемо рад, что Фиона здесь, цела и невредима, жива, и не сказать об этом — значит поставить крест, значит отвернуться от семьи, значит быть полным кретином.       Теперь Риз знал это точно.             Но вместо тысячи слов Риз обнимает, и руки— руки сжимают не пустоту.

И всё возвращается на свои места.

...

кто проснется этой ночью тот навеки не уснет