Так решила судьба

Как это часто случается, с развитием технологий и организацией крупных городов бранкийские варвары в меховых одеждах решили, что старая религия также несколько устарела. Суровые высеченные из камня исполины, даровавшие удачу на охоте в обмен на кровь убитых животных, отошли в прошлое. В столице, а затем и в близлежащих городах появились седобородые пророки, возвещавшие о скором суде для всех, кто не очистит свои помыслы. По случайному совпадению, очистить помыслы можно было совсем рядом, в небольших будочках, где приятные округло-сытенькие каноники за определенную сумму принимали на себя все озвученные грехи, выдавая тем, кто пришёл в первый раз, небольшой овальный медальон. Именовались символы новой веры гезихтами и различались для каждого сословия: бедняки за небольшую сумму получали камешек, выкрашенный в чёрный с одной стороны, и в белый — с другой. Тем, кто мог позволить себе заплатить за очищение больше всех, выдавался драгоценный чёрный агат с нанесённым на одну из сторон слоем амальгамы. Мода на ношение подобных украшений сначала захватила придворные круги, а затем волнами распространилась ниже. Через несколько лет уже три четверти населения Адраны причисляли себя к люцианству. Стоит признать, кто бы ни придумывал неизвестно откуда взявшуюся религию, сделали они это весьма умело. Как только гезихты получили широкое распространение, то тут, то там начали всплывать сведения о подвигах ранее неизвестного святого Люция. Свитки были старинными или, по крайней мере, выглядели достаточно убедительно. Люций за свою не очень долгую жизнь успел побыть отшельником в горах, укротить несколько пум и исцелить множество больных. Но главная его заслуга состояла в том, что он принёс величайшую жертву, приняв на себя грехи всего населения, и обрёк себя за них на мучения в царстве Безликого в течение двухсот лет. Как и следовало ожидать, в настоящее время этот срок почти истекал, поэтому в преддверии скорого суда людям предстояло либо быть готовыми отвечать за свои грехи самостоятельно, либо регулярно очищаться у священников. У придворных стало признаком хорошего вкуса иметь готового отпустить грехи люцианца всегда при себе. Из уст в уста передавали любопытный анекдот про то, как одна дама умудрялась одновременно совершать грех прелюбодейства и исповедоваться в нём держащему свечку рядом с ложем духовнику. Относительно личности Безликого у Северино поначалу возникало больше всего неудобных вопросов. Вначале он принял его за некий местный аналог Ашу — светлого демона, что в его родной стране ослеплял людей, насылал жару и иссушал источники. После чего по крупицам восстановил предполагаемую историю, печальную и безумную. Светлоликий был создателем мира и первого человека. Поначалу древние люди жили в радости и согласии, затем, начав осваивать далеко лежащие земли, раскололись на разные народы, враждовавшие друг с другом и забывшие о заветах творца. В ужасе от поведения своих детей, Светлоликий сначала пробовал увещевать их, затем отвернулся на долгие десятки лет. Но даже так он продолжал слышать крики и стоны убиваемых, чувствовать запах пролитой крови, от чего сжималось его сердце и горькие слёзы катились из глаз, пока всё небо не заполнилось этими застывшими каплями света. В отчаянии создатель выколол себе глаза, отрезал нос и уши, зашил рот, превратив свой прекрасный лик в пугающую застывшую маску скорби. И спустился в подземное царство, в которое поклялся посмертно отправлять души всех, кто повинен в грехах. Раз в двести лет Безликий размыкает губы и сотни дней и ночей читает имена тех, кто отныне обречён на этот срок оставаться с ним в тёмном холодном пространстве, претерпевая физические и духовные пытки. До этого же души умерших пребывают в небытии, где века проходят для них быстрее секунды. Одна сторона гезихта символизировала первоначальный светлый лик создателя, другая — уже искажённый и обезображенный. Зеркальное покрытие вместо обычного белого приятно льстило знати, позволяя поймать своё отражение и вспомнить, по чьему образу и подобию они созданы. Хотя некоторые из священников считали такой подход кощунством и признавали только чёрно-белые символы веры. Каковой в данный момент носил и Северино. Он никогда не считал себя религиозным, однако очень быстро понял, что в Адране становится опасно признаваться в неверии. В горной деревушке жители были просты, но вместе с тем и хитры. Нося гезихты и читая положенные молитвы, они вместе с тем не забывали заглядывать к каменным старым статуям, чтобы украсить их цветами и принести скромные дары. Полагая, что покровительство одного бога — хорошо, а нескольких — ещё лучше. Здесь же в городе сами речи о прежних богах могли послужить для кого-то поводом написать донос и причислить опасному староверу все мыслимые и немыслимые преступления. Северино на самом деле только через пару лет узнал, как ему невероятно повезло ввязаться в драку в таверне — ведь если бы он по первоначальному плану предложил в столице свои услуги, нуэрцу грозило бы наказание от штрафа до смертной казни. Люцианцы строго следили за лекарской практикой, позволяя заниматься таковой лишь обученным бакалаврам. — О, святой Люций, укрепи моё сердце, подари мне мужество, стойкость и смелость, чтобы я, жалкий грешник, стал равным тебе, не убоялся принести великую жертву, если того потребует от меня судьба, — звучно выговорил он, стоя на коленях и едва заметно поглядывая в сторону королевы. Как всегда при взгляде на её чистый профиль, командору стало стыдно за свои грешные помыслы. Айрис молилась про себя, закрыв глаза. Она всегда отказывалась от специальной подушечки и опускалась во время молитвы прямо на холодный каменный пол. Хрупкие вздрагивающие плечи вызывали желание защитить её от всего, подхватить на руки и унести в то место, где ни одна земная напасть не омрачит счастье прекраснейшей из женщин. Северино замолк и теперь просто шевелил губами, на самом деле думая о совсем уж отвлечённых и неподобающих вещах. Он вспомнил женщин с его родины, богатых телом и тёмных, словно сама Мать-Земля. Желание влекло его к ним с тринадцати, желание узнать, какая непостижимая загадка таилась в их крутых бёдрах и налитых грудях. Разгадка оказалась столь простой, что он вначале даже почувствовал себя немного разочарованным. Затем, уже в хижине колдуна его попеременно навещали Джейни и Фрок, одна из которых была весёлой вдовушкой; другая же хоть и числилась замужней, но большую часть свободного времени её супруг сражался с опасным врагом — крепким мёдом — и проводил немало времени в лежачем положении, залечивая боевые раны. Белая мягкая плоть ничем не отличалась от чёрной, давая Северино возможность весело и к обоюдному удовлетворению провести время, но не утоляя тайный голод, гложущий его изнутри. Мечтал он в то время о даме, достойной поклонения, один взгляд которой становился бы для него высочайшей наградой. То, что его желание сбылось, стало для командора страшным наказанием и невыносимым удовольствием. При нахождении в одном помещении с Айрис каждая кость в его теле пылала сухим жаром, каждую мышцу сводило мучительной судорогой, каждый нерв отзывался болезненным раздражением в ответ на её слово и поворот головы. Любой цветок розы, попадавшийся ему на пути, Северино хотелось то целовать, то неистово топтать ногами. Зная, что его любовь совершенно безнадёжна — никогда бы не смог он действовать за спиной своего друга, да и королева была слишком святой для того, чтобы оскорбить её даже помыслом в этом направлении — командор тем не менее не мог отказаться от иссушающей страсти. Иногда нуэрцу приходило в голову, что даже если бы он, подобно Безликому, лишился основных органов чувств, он бы ощущал Айрис кожей, отмечая её присутствие вздыбившимися волосками на руках и мурашками, пробегающими по спине. Молитвы, утренняя и вечерняя, оказались одними из немногих совместных моментов, которые ему были доступны. Кроме того, Ром, как правило, на них не присутствовал, с возрастом всё чаще страдая по утрам от головных болей. Северино укоризненно намекал ему на то, что те являлись результатом ночных попоек, но в искусстве пропускать его слова мимо ушей король поднаторел не меньше, чем в искусстве пропускать один за другим кубки с крепкими напитками. Нарастающий гул отвлёк командора от невесёлых мыслей. Королева всё ещё молилась, сложив руки перед грудью. Придворные, давно уже отчитавшие положенные фразы, начали чуть слышно перешёптываться. Наконец одна из стоявших рядом дам рискнула уронить веер, вырвав тем самым Айрис из забытья. — Ах да, простите меня, — королева склонила голову в последний раз, после чего приподнялась, опираясь на руку своей приближённой. — Я лично могла бы проводить здесь дни и ночи, но не вправе задерживать мужей, занимающихся государственными делами. Ведь те не терпят отлагательств. Бледная улыбка, чуть заметно показавшаяся на её губах, стала причиной того, что Северино на тренировке пропустил удар от новичка, сразу после этого глупо замершего в почтительном недоверии. Конечно же, командор сделал вид, что специально поддался, чтобы провернуть обманный приём. Но после этого впервые задумался о том, что его «розовая болезнь», как он, не лишённый мрачной иронии, втайне именовал свои чувства, влияет на другие сферы жизни куда больше, чем хотелось бы.

***

Просматривая за столом документы, Северино поморщился. Опять один из его приказов остался без подписи короля, хотя он точно отдавал его вместе с остальной грудой бумаг. Ром в последнее время всё меньше и меньше времени проводил на заседаниях и в кабинете, увлёкшись охотой. Сейчас, пока олени ещё не сбросили на зиму рога, король задался целью раздобыть самый увесистый трофей. Удивительно, но на охоту он был готов вскакивать в любое время суток независимо от количества выпитого накануне. Насколько Северино знал, Ром с частью свиты собирался выехать в осенний лес и сегодня. Но всё же решил попытать счастья, надеясь застать того за делами. Речь в бумаге шла о пенсиях, назначенных вдовам погибших стражников, и оставшиеся без источника дохода семьи ждали королевского одобрения уже несколько недель. В первые годы правления Ром был куда чувствительнее к бедам простого народа, но в последнее время король полностью потерял интерес к управлению страной, переложив всё на советников. Северино постучался, затем толкнул тяжёлую дубовую створку. Как он и думал, кабинет оказался пустым. Нуэрец положил документ на стол в стопку других, после чего лениво подошёл к окну. Если внимательно присмотреться, отсюда можно было разглядеть небольшой участок цветника королевы, и, может быть, ему даже повезёт настолько, что он увидит её изящный силуэт в светлом платье… — С королём нужно что-то решать! — резкий голос прозвучал снаружи у дверей, и Северино, не задумываясь, отточенным движением нырнул за бархатную портьеру. Ему моментально стало неловко, и он подумал о том, чтобы выйти, но в кабинет уже входили, судя по разговору, трое мужчин. Голос одного из них он узнал моментально — это был пузатый военачальник Кирх, его давний соперник, никогда не упускавший шанса поспорить с Северино по поводу методов обучения бойцов. Пользуясь тем, что Бранко ни с кем давно не вело войну, Кирх толстел, лысел и кичился былыми заслугами. Как-то раз, притворно вспылив, командор стражи в разговоре с Ромом высказал всё, что думает о напыщенном болване и как бы он повёл себя на месте того. Втайне надеясь, что король в очередном импульсивном порыве назначит друга на новую должность. Но тот лишь посмеялся и сказал, что Северино всегда нужен ему здесь во дворце, тогда как командующий в случае войны будет сражаться вместе с армией даже в далёких землях. На том робкая попытка нуэрца сбежать от своей болезненной любви провалилась, и он чувствовал преступное облегчение, оставаясь рядом с королевой по воле её мужа. — Я просиживаю штаны во дворце, пока наш коронованный мальчик развлекается и играет в мир с соседями! — грохнул Кирх. Северино удивлённо приподнял брови. До сего момента он бы не предположил, что военачальник так рьяно рвётся в бой. — Немного терпения, мой доблестный друг, — прозвучал вкрадчивый голос другого собеседника. — Среди народа уже ходит слух, что король Ромуальд разрушил всё наследие своего отца. Да, он отдал указ повысить минимальное жалование, но вместе с тем мы повысили и налоги. Жители кое-как сводят концы с концами уже несколько лет, а король устраивает бессмысленные праздники и охотничьи выезды. Мы приказали пустить слух о том, что если пойти войной в земли краснокожих, там нас ждут несметные залежи ореума, которых хватит на то, чтобы каждого бранкийца сделать богачом. Война с Ман-Чу была неудачным выбором из-за их горного расположения, мы же пойдём на равнины и в болота, туда, где дикари ещё толком даже копья не умеют делать. Слушая шелестящие изворотливые речи, Северино наконец узнал человека, которому они принадлежали. Это был казначей Джел Гриффит, худой, сутулый и постоянно подслеповато щурившийся. — И что, это правда? — недоверчиво спросил Кирх. — Конечно же нет. Эта та правда, которая нужна простолюдинам, — новый голос был мягким и обаятельным, но никак не сопоставлялся в голове Северино со зрительным образом. — Новая война займёт народ, объяснит, куда уходят деньги, и позволит нам с вами получить своё. Тем временем мы подготовим нового святого Люция. Объявим какого-нибудь паренька реинкарнацией мученика, потомим народ предвестием конца света и в нужный момент наш «святой» снова отложит его на двести лет, пожертвовав собой. Вера становится крепче, когда человек спасается от, казалось бы, неминуемой угрозы. — И пожертвований становится больше, — хихикнул Джел. — Вы смотрите в самую суть вещей. Кирх прокашлялся: — И что же вы планируете делать с королём? Отравить его? Подстроить несчастный случай на охоте? — Слишком подозрительно. Как лучше всего спрятать срубленное дерево, мой скорый на действия друг? Срубив все остальные деревья в лесу. Мы устроим нечто грандиозное, после чего династии Криеге придёт конец, — возвестил казначей. — Наследника у них нет, а сама королева нам не помеха, — отозвался третий таинственный собеседник. — Можем даже упрятать её в монастырь. Северино, чутко ловивший каждый звук, замер и похолодел. Раздался шорох бумаг на столе, как будто в них кто-то копался. — Вот то, что я искал. Король велел устроить пышное празднество, а я подправил дату так, чтобы то выпадало на один из люцианских обрядовых дней. И заказал у зильвийцев разноцветные фаерверки. С должным запасом пороха праздник перерастёт в обрушившуюся на замок кару за неуважение к святым. Нам бы ещё стражу переманить на свою сторону, чтобы потихоньку устранить всех неугодных, обставив всё как гибель в пожаре. — О, за это не беспокойтесь, работа в том направлении уже идёт. Судя по звуку шагов, все трое направились к выходу из кабинета. Северино не выдержал и чуть-чуть отодвинул портьеру, проводив взглядом удаляющихся заговорщиков. Задержался на медном загривке Кирха, пересечённом жирной складкой, затем на жидкой косице казначея. Третий затылок с послушными каштановыми кудрями располагался над чёрным воротником белой мантии, и в этот момент Северино узнал в мужчине Катера, придворного люцианского священника и личного духовника королевы. Странно, что это не стало очевидным сразу, ведь проповеди, произнесённые мягким обволакивающим голосом, командор выслушивал несколько раз в неделю. Северино спрятался обратно. Казалось, что он летит в бездну. Слова про работу, ведущуюся среди стражи, могли означать только одно: любой может оказаться предателем. Нуэрец прислонился пылающим лбом к прохладному витражному стеклу и краем глаза уловил едва заметное движение в садике королевы. Айрис! Как он мог не подумать про неё первым делом? Короля он предупредит, когда тот вернётся, но его супруга должна быть в курсе заговора уже сейчас. Как бы ни хотелось уберечь её от неприятных вестей, неосведомлённость порой губит людей надёжнее меча. Дверь в личные покои отворилась без малейшего звука, лёгкая, как и всё, что окружало королеву. Как и простое белое платье, которое сейчас было на ней надето. Когда из-под кружевной накидки показалась тоненькая рука, командор невольно проскользил по ней взглядом почти до локтя. Северино показалось, что скрежет его стиснутых зубов разнёсся по всему этажу. Тёмные глаза доверчиво обратили свой взор на неожиданного посетителя. — Ваше Вели... — Северино забыл про все церемонии. — Айрис… Во дворце заговор: армия, духовенство и этот сморчок Гриффит. Нужно спрятать вас, пока мы с королём во всём не разберёмся. Казалось, ни одна тревожная мысль не способна была исказить прекрасные черты королевы. Она не потеряла спокойствия, лишь приоткрыла дверь шире. Во второй руке у Айрис был букет только что срезанных светлых роз, нежных, невинных, соперничавших завораживающей красотой лепестков с оттенком её кожи. — Мой верный защитник, прошу вас, пройдите и поведайте мне, в чём дело, — пригласила его внутрь женщина, в чьих покоях командор не единожды мечтал оказаться. Но ни разу ещё он не предполагал, что это произойдёт при таких обстоятельствах.