Так решила судьба

Айрис, в девичестве Лотарская, в замужестве Криеге, в свои двадцать семь подавала адранским дамам удивительный пример благочестия. Скромна, кротка, мила со всеми. До сих пор среди жителей столицы ходил рассказ о том случае, когда король Ромуальд преподнёс своей жене пышное платье, расшитое драгоценными каменьями, а она, отказавшись от подобной роскоши, предложила выкупить наряд знатным дамам своего двора, после чего пустила вырученные деньги на благотворительность. «Королева бедняков», так её называли любя в народе. Раз в неделю со скромным, выточенным из дерева гезихтом на груди, в компании сурового каноника она отправлялась лично навестить хотя бы одну обездоленную семью, не гнушалась закопчённых изб и своими белыми ручками лично вручала мешочек с деньгами, меняла компрессы на лбах больных, ласкала чумазых детишек. Айрис не отталкивали ни грязь, ни гной, ни неприглядная старость. Поговаривали, что королева ушла в религию и отказалась от светских развлечений после смерти сына Августа, родившегося в первый год брака и прожившего всего пару лет. «Прибрали небеса праведную душу, неудивительно, ведь что творится сейчас на свете…», — совершало молитвенный жест простонародье, вспоминая о маленьком принце. Никто бы и не удивился, если бы в скором времени хрупкая бледная королева также угасла, отправившись в иной мир и воссоединившись с чадом. Хотя, конечно, все усиленно молились за её здоровье. Ведь они не знали, что на самом деле Айрис мертва уже семь с лишним лет. В день, когда её кузен, рыжеволосый Генри, упал с лошади, закрыл глаза и не открыл их больше никогда, было не больно. Больно было все последующие дни, недели и годы. В то весеннее утро она подумала, что ничего хуже внезапно образовавшейся внутри пустоты уже не будет. И оказалась неправа: на место пустоты пришла тоска, дикая, скручивающая, выжигающая внутренности. Айрис пришлось учиться её носить так же, как она, подрастая, училась носить корсет — не подавая вида и расточая вокруг безмятежные улыбки. Никогда не уставала корить себя за то, что не позволила Генри больше, чем несколько робких поцелуев; что своё девичество отдала темноволосому смуглому варвару, который спьяну грубо вмял её в супружеское ложе и остался недоволен неумелостью и слезами жены. Что в первый год не знала об отварах, препятствующих зачатию, и пережила долгий период обмороков и тошноты, который, впрочем, оказался цветочками по сравнению с мучительными родами. Придворный медик посчитал везением, что ребёнок родился недоношенным, иначе Айрис с её узким тазом и вовсе бы не разродилась. И прописал кое-что запретное, комбинацию трав, употребление которой шло вразрез со всеми религиозными догматами, но, вполне возможно, спасало жизнь королеве, когда Ром всё же вспоминал дорогу к её спальне. Маленький Август на некоторое время занял мать, пробудив в ней каплю интереса к жизни. Пока принц был младенцем, его глаза чудесного голубого цвета напоминали ей о Генри. И Айрис иногда представляла, что это их совместный ребёнок, в той счастливой реальности, где они были с детства предназначены друг другу, где необузданный небулийский скакун не стал причиной ничьей смерти. К году, однако же, в глазах маленького Августа всё чаще стал проглядывать холодный серый лёд, унаследованный от настоящего отца. Тогда же Айрис начала испытывать к нему что-то вроде брезгливой ненависти. Ей казалось, что ребёнок — причина её страданий, его плач она, болезненно дрожа, могла заслышать из любой комнаты дворца, его розовый ротик, жадно обхватывавший сосок кормилицы, вызывал омерзение. Маленькие ручки, цепляющиеся за платье королевы, казались ей отвратительнее паучьих лапок. Однажды ночью, когда Август в своей колыбельке зашёлся в крике, пробудившем мать из другой комнаты, она долго лежала, накрыв голову подушкой и ожидая, что кто-нибудь из слуг утихомирит мальчика. Не выдержала, прокралась к соседней двери, прошла мимо храпящей кормилицы. Об ноги королевы потёрлась трёхцветная кошка, местная крысоловка, которой был разрешён доступ во все помещения дворца, кроме комнатки маленького принца. По известному кошачьему обычаю, именно запретная территория интересовала пушистую охотницу больше всех прочих. Айрис сама не знала, что на неё нашло тогда, когда она широко открыла дверь и впустила кошку внутрь, туда, где её сын захлёбывался плачем. Она вернулась в постель и, когда детский крик прекратился, заснула крепким-прекрепким сном. Кошку, приспавшую принца, удавили, несмотря на все её охотничьи заслуги; кормилицу прогнали. Обезумевший Ром и вовсе хотел казнить женщину, но Айрис убедила его проявить милосердие. Чувствовала ли она что-то? Ничего, кроме вечной сосущей тоски внутри. Та не становилась ни сильнее, ни слабее. Роль скорбящей матери была проста: приходилось натирать глаза раздражающими спиртовыми растворами и проводить за молитвами по восемь часов в день. Почему её раскусил Катер, которому она исповедовалась, Айрис до сих пор не понимала. Как и со всеми остальными, она заливалась слезами и брала вину за смерть мальчика на себя: не уследила, не проснулась, не почувствовала. Духовник кивал и смотрел на неё с сочувствием. А затем, когда королева расслабилась, мягким спокойным голосом описал ей картину произошедшего, точно проследив за её действиями в ту ночь. Увидел ужас в глазах Айрис и предложил поиграть в игру. Игра эта была чем-то вроде её любимых чекмейтов, небулийской версии одного из восточных развлечений. Всё изменение в которой заключалось в том, что элефантов, давно к тому моменту истреблённых ради бивней, переименовали в проповедников. А коней — в рыцарей. Таким образом, в партии участвовали только люди и защитные укрепления — башни по углам доски. Животных в свои битвы небулийцы не втягивали. Люцианец предоставил ей для игры куда большее поле — всю Адрану. Фигур здесь тоже было больше, но Айрис это не пугало. Оказалось, что как минимум одно важное правило здесь отличалось: с поражением короля игра не заканчивалась. — Королева сильнее короля. Вы будете нашей белой королевой, — шептал духовник. — Тогда, кто бы ни занял трон, стань он вашим мужем, его поддержит народ. Айрис согласно кивала, но не озвучивала одну пришедшую ей в голову мысль: важнее королевы, могущественнее всех вместе взятых фигур на доске была рука игрока, направлявшая их. Через пару лет армия, казна и духовенство, сами того, не замечая, плясали под её дудку. Если бы кому-то из сильных, наделённых властью мужчин раскрыли тайну того, что его поступками управляет маленькая королева, всегда находившая для каждого нищего не только несколько зилов, но и милосердные слова, многие бы разгневались, многие бы посмеялись. И лишь самые умные могли бы призадуматься.

***

К двадцати семи годам поддерживать изящный почти до измождённости, но при этом всё ещё соблазнительный образ становилось труднее. Платья приходилось расставлять в талии, а на щеках всё чаще предательскими пятнами краснели расширенные сосуды. Айрис начала прибегать к помощи белил: мужчины разницы всё равно не замечали, а приближённые дамы разносили сплетни о том, что король, бывает, иногда прикладывает руку к бледному личику королевы совсем не с целью супружеской ласки. Это даже способствовало задуманной цели. От вина ей пришлось отказаться, якобы соблюдая строгий пост: на самом деле слишком уж яркий румянец оно у неё вызывало. Мало кто посочувствует мученице, имеющей цветущий здоровый вид. Но сейчас Айрис была убеждена в собственной неотразимости. В меру приглушённый свет, струящаяся ткань платья, букет нежных цветов — тщательно продуманная композиция выставляла её с лучших сторон. Королева была не настолько глупа, чтобы за несколько лет не заметить пламенных взглядов, которыми обжигал её командор. Пришло время подтолкнуть мотылька к огню. Они присели в кресла друг напротив друга. Королева, конечно же, оказалась спиной к свету, позаботившись о том, чтобы её волосы эффектно вспыхнули рыжими искрами на фоне закатного солнца. Глупый нуэрец расширенными зрачками изучал её, словно вбирал в себя, запечатлевал образ для длительного хранения. Он ещё не понял, что значит спокойствие Айрис. Было так просто разыграть эту сцену как по нотам: она, вышедшая в сад, из которого с помощью увеличительной трубки легко просматривалось окно, трио заговорщиков, в нужное время оказавшееся в кабинете. Всё настоящее, но служило декорацией; всё ради того, чтобы светловолосый друг Рома оказался сейчас наедине с ней и утонул в аромате роз. У таких мужчин дружба имеет свой предел, страсть — нет. — Заговор против моего мужа? Это просто ужасно, — чуть слышным голоском пролепетала она. Грудь от волнения вздымалась всё сильнее, и взгляд Северино упал именно туда, где и должен был оказаться, — туда, где на белой коже повыше ключиц красовались не слишком тщательно замазанные синие следы от пальцев. Кружевная накидка сползла вниз, предусмотрительно не ограничивая обзор. Самой себе наносить синяки оказалось сложнее, чем Айрис могла представить: было бы обидно, если бы её усилия пропали даром. — Моя королева, — нервно сглотнул он. — Кто это с вами сделал? Главное, не переиграть. Не залиться истерическим хохотом, просто отвернуться и подтянуть накидку, скрывая то, что словно случайно было показано. — Кто же может коснуться королевы, кроме собственного супруга? — горько проговорила Айрис. И тут же прикрыла рот рукой, в ужасе глядя на командора. — Забудьте, что вы это услышали, если вы мне друг. — Ром? Нет, не может быть, — поморщился Северино. — Он бы не тронул женщину. — Я могу быть с вами искренней, Северино? — глухо спросила она, отвернув лицо. — Меня радует, что он хотя бы не трогает меня так, как других женщин, хоть я и устала выслушивать похвалы о его победах. Видимо, я уже слишком стара. В последний раз он хвастался мне совсем юной девочкой, лет около тринадцати. Кажется, прислуживала на кухне и вышла куда-то, когда попалась ему под руку. Эффект оказался сильнее, чем она себе представляла. Этюд с девочкой — её гордость, её единоличная разработка. Выкупив у заезжего торговца кофейного цвета малышку, босиком танцевавшую на снегу на потеху публике, Айрис пристроила её на кухне. Позаботившись о том, чтобы командору дворцовой стражи Нира носила еду чаще прочих служанок. За год та пополнела, округлилась, похорошела, и Северино стал всё чаще задерживать её у себя. Королева только хмыкнула, узнав, что командор лишь обсуждает с девочкой далёкую родину и учит её читать. Судя по всему, смотрел он на неё как на несмышлёного ребёнка. Тогда Айрис пришлось изменить первоначальный план и устроить на Ниру нападение со стороны крепкого смуглого мужчины. В тёмном уголке, чтобы личность насильника осталась неизвестной. Королева не забыла также проследить за тем, чтобы та в плаче, с перемазанной кровью нижней юбкой пробежала мимо стражи. Девочку отослали, а Северино ходил мрачнее тучи, рыча на всех ещё пару недель. Сейчас в него будто ударила молния. Командор вскочил, сжав кулаки, после чего вновь опустился в кресло. — Я должна любить своего мужа, но иногда я думаю, что он чудовище… — прошептала королева. — Порой я мечтаю о том, чтобы у меня был такой супруг, как вы, Северино: добрый, надёжный, спокойный, способный меня защитить. — Странные мечты, Ваше Величество. Я чужеземец и урод. — Нет, мне нравится ваша внешность. Для меня вы красивее Светлоликого, каким его изображают до спуска, — выдохнула Айрис. Нахмурился. Видимо, всё же слишком кощунственно. — Впрочем, что я говорю, я ужасная грешница, — она упала на колени и склонилась к его ногам, ломано, некрасиво, подметая волосами пол — так больше искренности. Успела ущипнуть себя, чтобы глаза наполнились слезами, затем подняла голову. — Думаю, в любом случае, если они захватят власть или если вы расскажете моему мужу о нашей беседе, меня отдадут в монастырь, и я буду замаливать свои грехи вечно. Лучшей судьбы я и не заслуживаю. — Айрис, нет, — Северино поднял её с пола, сжал в объятиях. Крепче, чем того требовала простая вежливая поддержка. — Я ошибался в Роме. Я думал, что он никудышный правитель, но не знал, что он ещё и никудышный мужчина, заставляющий вас страдать. И Нира… Неужели это правда? Королева повисла на его руке, затем спрятала лицо на груди, словно ища поддержки. Внутри у неё всё ликовало. — Почему мы не можем быть вместе? Я была бы счастлива стать обычной женщиной, которая прядёт шерсть, чистит рыбу, доит корову. С вами, Северино… — Айрис, давайте убежим, — серьёзно предложил он, заставив её поднять глаза. — Мне не впервой скрываться. Любовь к вам — единственное, что меня волнует. Перестаралась. Нужно было срочно направлять мысли командора в другое русло. Она прильнула к нему теснее. — Меня будут искать везде… Вы ведь знатной крови, Северино. Ходят слухи о выдержках из архива, где записано, что у королевской четы в Нуэре родился младенец белее молока, с глазами синее морской воды и волосами цвета высушенной травы. Вы можете претендовать на трон. Знаете, в этой варварской стране до сих пор действует закон, по которому победитель короля получает всё его имущество и даже жену. — Жену, — глубоко вдохнул Северино запах её волос. — Меня, любовь моя… Никто не сможет ничего мне сделать, если ты будешь королём, — она нарочито робко, несмело потянулась к его губам. Чтобы он сам не выдержал, подхватил её на руки, отнёс на приготовленное ложе. Прошло не так уж много времени перед тем, как Северино сказал розам «да». Айрис даже чуть разочарована. Пока он раздевался, расплылась в улыбке, представляя удивлённые лица своих союзников. Пусть они так не договаривались, у неё есть свой взгляд на то, кто должен сидеть на троне. Мужчина с главной слабостью: любовью к королеве — которой эти трое, увы, не подвержены.