Жертва поневоле

      Едва только корабль опустился во дворе первой попавшейся больницы на Среднем уровне, Энакина сразу же увезли на операцию. Крови было так много, что медлить было нельзя и даже потратить немногую его часть на необходимые вопросы было чересчур большой роскошью. Поэтому Энакина просто увезли в операционный блок, оставив Асоку снаружи, ждать и волноваться. Она представляла себе, что значит его травма и какой тяжёлой может быть операция и, сидя на узкой банкетке, обтянутой искусственной кожей, тогрута буквально на себе ощутила все её прелести. Как будто бы это ей делали сейчас надрез под пупком и поставив расширитель, откачивали кровь, сшивая разорванные ткани. Причём, в отличии от него, безо всякого наркоза. Ведь от душевных страданий обезболивавшего просто не существует. А они только усиливались от того, что операция длилась уже долго, а из оперблока никто так и не вышел. Да и ощущения в Силе не могли ничем её утешить.       Тано сидела, низко опустив голову и до боли вцепляясь руками в лекку, рискуя проткнуть ногтями чувствительную кожу. Один раз даже царапнула ногтем по всей длине правого и не стала вытирать кровавую струйку, упавшую на кафельный пол несколькими каплями. Нет, Асока была даже рада этой боли, тому, что с её помощью можно хоть отчасти принять на себя боль Энакина. Будь у неё волосы, Тано сейчас рвала бы их, но в итоге только лишь продолжала мять и щипать свои лекку, зная, что назавтра они покроются темными синяками.       И вот наконец-то дверь операционной открылась, и оттуда показался немолодой врач в зеленой медицинской форме, покрытой даже не каплями, а брызгами тёмной крови в районе живота. Асока вскочила и, не ощущая боли в затёкших от многочасового сидения ногах, бросилась к нему как к безумной надежде и, едва не повиснув на рукаве хирурга, по слезами на глазах почти выдохнула ему в лицо:       — Что с ним? Как он? Ему очень плохо?       Хирург остановился и немного помолчав, стараясь говорить спокойнее, ответил, стремясь успокоить тогруту:       — Не волнуйтесь так, юная леди, с вашим другом всё хорошо. Теперь хорошо. Но не буду лукавить, ситуация была крайне сложная, разрыв тканей был очень обширный, почти по всей длине кишечника. И плюс ко всему, плохая свёртываемость крови, мы даже опасались, что можем потерять пациента, однако, сила и молодость победили угрозу, и он сейчас вне опасности. Но, я обязан спросить, что послужило причиной такого разрыва? Это не может произойти само собой, такое впечатление, что пациента... В общем, что он недавно сменил ориентацию и не совсем удачно выбрал партнёра.       Асока при этих словах сильно покраснела и опустила взгляд вниз. Говорить правду было нельзя, если она хотела сохранить репутацию Энакина. Даже в глазах этого незнакомого врача. Но и совсем ничего не сообщить было невозможно, и Тано решилась на спасительную ложь:       — Мы попали в аварию, он упал на живот... сильно пошла кровь.       Врач ничего не ответил, лишь только кивнул, принимая такую версию, но по тому взгляду, которым он смерил тогруту, она поняла, что тот ей не поверил ни на кредит. Решил, очевидно, что если уж ей так хочется, то пускай будет авария, в конце-концов, когда опасность миновала, это уже не так важно.       — А могу я увидеть его? Пожалуйста, это очень для меня необходимо! — слёзно взмолилась Тано, снова хватая руку врача.       Тот не устоял перед такой горячей мольбой и, хотя это было против правил, осторожно освободился и мягко произнёс:       — Ну-ну, не изводите себя, опасность уже миновала, пациент в палате, приходит в себя от наркоза, пойдёмте, я проведу вас к нему.       Асока доверчиво пошла вслед за хирургом, пока они не достигли небольшой палаты в конце коридора, куда Энакина перевезли через скрытую дверь в стене операционного блока, и, открыв её, дипломатично удалился, наказав сильно не шуметь. Тано и не собиралась, да и не смогла бы, ведь едва она увидела Энакина, бледного до синевы, лежавшего на узкой кровати в окружении капельниц и датчиков приборов регистрации, как ощутила дикий спазм в горле, мешавший говорить и нормально дышать. Глаза мужчины были закрыты, а обе руки лежали безвольно поверх белого покрывала. Асока стояла и, глядя на него, ощущала всё более острое чувство вины и такое же желание искупить его. В каком-то безумном порыве ей даже захотелось схватить первый попавшийся острый предмет и со злостью вонзить его в свою невинность, ставшую ей сейчас противной просто до омерзения, если это могло хотя бы отчасти отменить случившееся с Энакином. Но сил не осталось совсем, набралось их только на то, чтобы упасть на колени перед кроватью и, взяв руку Скайуокера, прижаться к ней щекой и сидеть так, не шевелясь, ожидая, когда тот очнётся. Когда придёт в себя тот, кто в один день стал для неё самым родным и близким. Так и задремала, неожиданно для себя и, проснувшись на рассвете, с трудом смогла встать, всё её тело затекло, а голова гудела, как с перепоя. Хотелось просто провалиться сквозь землю от вчерашних воспоминаний, даже во сне не оставивших её. Да только вот Энакин не должен видеть её такую, при нем она должна предстать свежей и бодрой. Тогда, попросив дежурную медсестру проследить за ним, Тано спустилась вниз, к кофейному аппарату и, выпив чашку крепкого экспрессо, вернулась на этаж хирургического отделения. Но вот только назад в палату войти ей было уже не суждено, путь туда преградила ей медсестра, а вышедший оттуда через минуту врач сообщил, что Энакин пришёл в себя, но попросил никого не пускать к нему, желая побыть один. Асока этому почему-то не удивилась, она хорошо знала гордый и самолюбивой характер Скайуокера и потому решила, что он просто не хочет показываться кому-то в таком плачевном состоянии, в котором он был сейчас. Герой не должен приходить побеждённым, это было неоспоримо. И Тано решила подождать до обеда, а пока сходить в столовую, которую приметила на первом этаже. Но ничего хорошего из попытки поесть не получилось, каждый раз, когда она подносила ко рту кусок, перед глазами вставала картина жестокого изнасилования, и он застревал поперёк горла. Поняв, в конце-концов, что ничего не получится, пока она не увидит Энакина своими глазами и не поговорит с ним, Тано вернулась к его палате, но стеной стоявшая перед дверью медсестра решительно отстранила её, сказав, что не пустит, пока пациент сам не пожелает этого. Асоке осталось уйти в конец коридора и сесть на подоконник, чтобы там, в тишине, попробовать при помощи Силы узнать как чувствует себя учитель. Асока устроилась на подоконнике, обхватив руками колени и оперевшись спиной о стену, закрыла глаза и сконцентрировавшись, тотчас же спрыгнула и понеслась обратно к палате. Решительно оттолкнула медсестру и ворвалась туда, чтобы едва не потерять сознание от увиденного.

***

      Энакин очнулся буквально через пару минут после ухода Асоки. Ужасные сны-видения не оставляли его и под наркозом, равно как и жуткое чувство стыда, до отвращения отчётливо влезавшее во все клеточки сознания. Он всё помнил о том, что было накануне и знал, что забыть никогда не сможет и всю оставшуюся жизнь обречён помнить это. Недолгую жизнь. Очень недолгую. Совсем. Решение пришло не спрашивая, просто выпрыгнуло из подсознания, стоя перед глазами и настойчиво повторяя себя. Умереть. Уйти. Покончить с собой. Чтобы не видеть. Не чувствовать. Не жить больше таким униженным и опозоренным навсегда. Последние силы души Скайуокер потратил на то, чтобы попросить навестившего его врача никого к нему не пускать, а остаток этих сил ушёл на несколько рывков, которыми Энакин вырвал из себя капельницы и сорвал датчики регистрации, думая о том, что убрав от себя необходимое для жизни, он непременно умрет. Ему и правда сделалось плохо, начало темнеть в глазах и в руках появилась слабость, дрожью расходящаяся по телу. И вот, когда создание последней искрой мелькало в глазах, чтобы потом надолго уйти, в палату ворвалась Тано.       Увиденное повергло её в шок. Энакин, бледный до синевы, лежал почти не дыша, а рядом валялись порванные провода и трубки капельниц, от которых натекло на пол приличное количество прозрачной жидкости. Асока бросилась к нему, начав щупать пульс и приводить в чувства, хлопая по щекам. Энакин не открывал глаза, и тогда она выскочила в коридор и, схватив за рукав первого попавшегося врача, потащила его в палату, на ходу поясняя причину такой бесцеремонности:       — Быстрее! Сюда! Он умирает! Он покончил с собой! Быстрее! Можете не успеть!       Врач хотел было что-то пояснить, но только Асока всё равно не дала, и пришлось уступить. Однако, едва попав в палату Скайуокера, тот вовсе забыл даже о том, куда шёл и то, что по специальности он вовсе не хирург, а гинеколог, шедший до этого в ординаторскую. Но дело своё он знал и, призвав на подмогу двух медсестёр и вытолкав Асоку в коридор, начал откачивать слегка бесчувственного пациента.       Его удалось наконец стабилизировать, и Асоке разрешили войти. Энакин был уже в сознании, лёжа на подушке со вновь подсоединёнными капельницами и проводками. Он смотрел в потолок и не замечал происходящего, даже того, что Асока, едва его увидев, опять бросилась к нему и исступленно заговорила, почти крича:       — Энакин! Зачем? Почему? Для чего ты сделал это?       Но этот крик Скайуокер вынужден был повернуться, чтобы затем поморщишься от досады, увидев причину своего унижения. Первого и второго. Он только успокоился, как нет, стоило Асоке появиться, как мысли опять вернулись, чтобы сейчас вырваться наружу одним только словом:       — Уходи.       — Но Энакин, я так переживала о тебе, так боялась, — продолжала она всхлипывать и смотреть на него.       — Я тебе сказал, уходи, сейчас же, мне тяжело видеть тебя, — повторил Энакин уже более жёстко, а врач, слышавший это, велел подчиниться, чтобы не волновать пациента и тем самым не вредить ему.       Тано сочла этот аргумент здравым и решила вернуться завтра. Сегодня вернулась в храм, пройдя чёрным ходом, чтобы никто не видел и старалась не попадаться на глаза магистрам. Однако и назавтра ей не удалось поговорить со Скайуокером, как и в следующие несколько дней. Он сам не пускал её в палату, а лишь передавал через медсестру разные поручения. То просил принести ему его световой меч, то сходить в сенат и что-то сказать Бейлу Органе, а то и просто просил сказать, что он спит. Асока верила и носилась по всему Корусанту, думая, что этим приносит ему пользу, но когда и к концу недели Энакин не перестал гонять её, почувствовала неожиданную злость. Да просто поняла, что тот издевается над ней, придумывая поручения, чтобы не допустить проникновения Асоки к себе. И в ответ на очередную просьбу, пересланную медсестрой, Тано и не подумала привычно кивнуть, а вместо этого в который раз отодвинула медичку от двери и, открыв её пинком, ворвалась в палату.       — Так, а ну немедленно объясни мне, какого ситха я ношусь по Корусанту, когда нужды в этом нет? — произнесла она сурово, нависая над Скайуокером с намерением всё наконец-то прояснить, — Какого драного ситха я бегаю и бессмысленно провожу время лишь потому, что ты решил меня послать!       Энакин хотел ответно возмутиться, высказать то, что он в свою очередь думает про тогруту, но не смог. Вместо этого резко вскочил и громко, откровенно воскликнул:       — Да потому, что мне просто невыносимо видеть тебя! Я не могу на тебя даже смотреть, не вспоминая о том, что произошло со мной из-за тебя! Мне тяжело! Мне противно! Мне...       Энакин не договорил, потому, что он резкого поднятия вверх, его тело согнулось от боли, дыхание стало прерывистым, а лицо опять посинело. Скайуокер мигом утратил свою браваду и бессильно упал на подушку. Асока тоже лишилась её воинственности и, обняв его за плечи, осторожно помогла лечь обратно.       — Не надо так, всё хорошо, тебя успешно прооперировали, — произнесла она ласково, присаживаясь рядом, — Тебе нельзя ещё так резко вставать, могут порваться швы, но опасность миновала, максимум через неделю тебя выпишут.       — Нет, Шпилька, ничего не хорошо, — сказал Энакин уже без прежней злости, — Я никогда не стану прежним, ведь после того ужаса, что со мной сделали, я никогда больше не буду полноценным.       — Нет, Энакин, всё не так, — сказала Тано, продолжая сидеть с ним рядом, не отнимая руки от его плеча, — Для меня ничего не изменилось, ты по-прежнему мой самый близкий и родной человек, верь мне, учитель, я в самом деле считаю так.       — Спасибо, Асока, спасибо и прости, мне не следовало кричать на тебя, ты не виновата, ты просто не могла этому помешать, — ответил Скайуокер уже совсем мягко и положил руку поверх её ладони на своём плече, тем самым окончательно принимая тогруту в круг посвящённых в случившееся с ним.

***

      Все последующие дни Энакин больше не проявлял негатива к Асоке, да и не до того ему было. Всё время отнимало тяжёлое лечение. Осмотры, перевязки, капельницы. Этому не было конца. Через пару дней после памятного объяснения Энакину разрешили встать. Это давалось ему с большим трудом, первый раз особенно, когда шов ещё не до конца зажил. Боль мешала подняться, и Асока, заметив это, решилась помочь, не боясь наслушаться много «приятного». Энакин и правда попробовал отстраниться, но боль победила гордость, и Тано, перекинув его руку себе через плечо, осторожно повела Скайуокера вдоль по коридору. Тот шагал, соизмеряя силы и дыхание, иногда почти наваливаясь на Асоку, но та не жаловалась, стараясь помогать всем, чем могла.       — Совсем как на той миссии, помнишь? — сказал Энакин в один из таких походов, — Ну помнишь, на Маридане? Я тогда тоже едва мог встать после взрыва, а ты тащила меня за руки до палатки.       — Ещё бы не помнить, — ответила Тано, поддерживая его, — Ты тогда всё сам пытался идти, пришлось даже палатку снаружи закрыть и Рекса поставить, чтобы поймал.       — Весело тогда было, всем, кроме лурменов, — улыбнулся Скайуокер, вспоминая совместные миссии и заботу ученицы и учителя друг о друге.       Казалось бы, всё начало налаживаться и наладилось бы быстрее, если бы не противные осмотры, которым Энакина подвергали каждый день. Например, проверка состояния внутренних швов и сканирование кишечника. Что-то из этого было крайне болезненно и весьма неприглядно смотрелось со стороны, и потому в некоторых случаях он настойчиво просил Асоку выйти из палаты, но чаще всего тогрута была при этом в палате, держа Энакина за руку и шепча слова успокоения:       — Потерпи немного, родной, сейчас всё закончится.       Он соглашался и крепко сжимал её руку, стараясь не стонать. И, тем не менее, Тано была единственной, кого Скайуокер согласен был видеть, остальным же даже не сообщал, что находится в больнице. Депрессия никуда не делась, и от неё Энакин порой отказывался и от пищи. Это можно, конечно, было объяснить и тем, что после операции врачи посадили Энакина на жидкую диету, состоящую из бульонов и протёртых супов, которые мало кто ест по доброй воле, и Асока тоже решила, что он капризничает, и потому взялась сама кормить его. Да, прямо так, садилась на стул и, зачерпнув ложкой из миски, подносила её к губам Скайуокера, приговаривая, как ребёнку:       — Давай, Эни, ложечку за Оуэна, ложечку за Беру, а потом ещё одну, за магистра Йоду.       Энакин сперва неохотно, а потом со всё возраставшим энтузиазмом заглатывал бульон и, когда тарелка опустела, внезапно схватил Асоку за руку и горячо попросил, приближая своё лицо к ней:       — Шпилька, я очень тебя прошу, не говори никому о том, что со мной случилось. Никому, вообще, пожалуйста.       — Хорошо, я не сделаю этого, верь мне, — сказала Асока и пожала его ладонь, — Но ты знай, ничего страшного не произошло, швы скоро сойдут и ты даже не вспомнишь отчего они появились.       Энакин засмущался этим напоминанием и поспешил переменить тему. Асока его поняла и больше про изнасилование с ним не заговаривала, не время ещё, однако, данная тема всё равно так или иначе давала о себе знать. Например, когда на другой день Энакину потребовалось помыться и Тано взялась ему в этом помочь, не решаясь позвать медсестру. Скайуокер сперва согласился, но когда они пришли в санузел, и Асока начала снимать с него одежду, он неожиданно застеснялся, и когда она спустила с него пижамные штаны, внезапно прикрылся руками и отскочил в сторону.       — Ну Энакин, что ты как маленький? — удивилась Асока, взяв его за плечо, — Давай же, иди сюда, нужно помыться. Нечего смущаться, чего я там не видела?       Энакин согласился и позволил завести себя в душевую кабину и податливо подставлял себя под мягкую пароллоновую мочалку, которой Асока водила по его телу, с особой осторожностью касаясь живота и не заживших ещё кровавых ссадин от ногтей Хондо.       — Шпилька, ты не подумай, что я тебя стесняюсь, — сказал Скайуокер, когда она натирала ему спину, — Просто ты и так видела уже слишком много. Как меня раздевали, как надругались надо мной, а теперь наблюдаешь и последствия этого. Царапины, мерзкий шрам на животе. Не многовато ли для твоей психики?       — Энакин, поверь мне, в этом нет ничего ужасного, — сказала она мягко, — Такое могло произойти с каждым из нас. А чтобы тебе было проще, можешь представить себе, что это было не насилие, а допустим тебе просто опухоль удалили. Пойди на этот небольшой психологический обман и станет легче, вот увидишь.       После этого случая они ещё больше сблизились, сплоченные одной тайной. Уже не стесняясь, вели откровенные разговоры, иногда о прошлом, иной раз о настоящем. Особенно о втором, хотя это и доставляло обоим много неприятного. Как один раз, когда после особенно неприятного осмотра Энакин сказал Тано, что это было сравнимо с новым насилием. Она велела ему не говорить глупостей, но тот вспылил и вскочив на кровати, дёрнулся особенно резко и, застонав, упал обратно, при этом как-то странно схватившись руками за живот. Асока подскочила к нему и вздрогнула, заметив как на белой ткани пижамной рубашки медленно расплывается пятно тёмной крови. Скоро оно спустилось и на штаны и даже на простынь. Энакин прижимал руки плотнее, но кровь всё равно прибывала, и тогда Асока убрала его руки и, приподняв рубашку, осмотрела шов. От вида крови тогруту мутило, и в глазах у неё темнело, но она делала вид, что всё в порядке.       — Ничего страшного, шов не разошёлся, ты просто резко дёрнулся, не надо больше так, — приговаривала Тано, снимая с него испачканную рубаху и промокая кровь влажной салфеткой, — Для меня ничего не поменялось. Ты такой же как и раньше, ты даже поднялся в моих глазах, перенеся такое.       И продолжая говорить, одновременно борясь с тошнотной, Асока переодела Энакина в чистое и помогла лечь на подушку. Он благодарно смотрел на Тано, веря в то, что она его не предаст. Но, кто знает, вдруг обстоятельства заставят её изменить самой себе, хотя сама тогрута этого и не захочет.