Жертва поневоле

      Спустя ещё пару дней состояние Энакина улучшилось настолько, что врач разрешил ему выходить не только в коридор, но и в больничный сад. Асока преподнесла ему эту новость одним тёплым солнечным утром, но тот воспринял её совершенно без энтузиазма:       — Нет, Шпилька, я никуда не пойду, вот не хватало ещё, чтобы и там на меня все пялились.       — Вот уж не надо мне тут глупости говорить, — решительно ответила Тано, зная, что в разговоре со Скайуокером не следует допускать жалость, уж лучше общаться с ним как прежде, — Никто вовсе и не пялится на тебя. Нужен ты там кому-то! Быстро давай одевайся и пошли, а не то я сама тебя одену!       И бросив на кровать его одежду, прихваченную с собой из храма, нависла над ним, ясно давая понять, что никуда не уйдёт, пока он в пижаме. Энакину ничего не осталось, кроме как тяжело вздохнуть и начать стаскивать с себя больничную одежду, одевая взамен серые брюки и коричневую рубашку. Наконец Скайуокер был полностью готов и, по-прежнему держась за Асоку, был выведен в больничный сад. Погода была тёплой и очень хорошей, от которой настроение само собой могло подняться, и чтобы закрепить это, Тано принялась тормошить Энакина, рассказывая что-то на темы, отвлечённые от случившегося с ним, чтобы он хоть сейчас не думал о плохом. И Энакин, казалось, начал оживать, сливаясь с природой. Слушая пение птиц и подставляя лицо солнечным лучам, он понемногу улыбался и видел первую радость. Не вызванную чем-то конкретно, а продиктованную состоянием души. Тепло солнечного дня пронизывало его насквозь, снова делая живым и чувствующим не только боль. Ещё слабость и странную дрожь в теле, возникшую уже на третьем круге по больничному саду. Асока продолжала что-то весело щебетать, рассказывая про новую линейку спидеров, когда Энакин вдруг понял, что стоять и дальше, делая вид, что всё нормально, он больше не в силах и, перестав слушать её, помимо воли начал заваливаться вперёд, едва не роняя тогруту.       — Энакин, что с тобой? — воскликнула она в ужасе, решив, что тому опять плохо, но тот не ответил, совсем уж обмякнув, и Тано пришлось самой фактически тащить его в палату, не дожидаясь санитаров.       Там уже уложив его на кровать, Асока сняла с Энакина одежду и переодела в пижаму, не без труда ворочая тяжёлое неповоротливое тело. И только укрыв его простыней, заметила, что он весь дрожит, лицо сильно покраснело, а на лбу выступили капли пота. Асока машинально положила руку на этот лоб и едва не отдернула. Он был как раскалённая жаровня. У Энакина по неизвестной причине начался сильный жар. Пришлось, укрыв его поплотнее, срочно бежать за дежурным врачом. Тот прибежал, даже не дослушав до конца и приступил к немедленному осмотру пациента, подключив к нему измерительные приборы и водя сканером по животу. Результат все они в сумме показали крайне не утешительный — температура у Энакина поднялась до сорока градусов, а внутренние швы начали сильно воспаляться. Началась инфекция, повлёкшая за собой заражение крови. Что при общем ослабленном состоянии являлось новой угрозой жизни. Скайуокера срочно увезли в операционную, чтобы прочистить кровь и обработать воспалённые швы. Потом перевели в реанимацию и начали вводить большие дозы антибиотиков и противовирусных препаратов. Но такое консервативное лечение помогало мало, Энакину не становилось лучше, а его показатели падали вниз, как авторитет проштрафившегося сенатора. Давление, пульс, уровень гемоглобина, всё это соответствовало норме коматозника, а не нормального человека, одни только лейкоциты и С-реактивный белок летели вверх со скоростью света, но радости от этого было ноль. Ведь это были показатели растущего воспаления и прогресса болезни. Так было несколько дней и, когда окончательно уверившись в бесполезности такого лечения, врач напрямую спросил Асоку:       — Леди Тано, я понимаю, что мой вопрос будет вам явно неприятен, но иначе уже нельзя. Вам придётся рассказать мне о том, почему в действительности произошла травма, ведь похоже только это одно поможет найти правильное лечение. Решайтесь, или пациент умрет, его жизнь в ваших руках.       Тогрута замерла, как поражённая громом, чувствуя себя сейчас огромными весами, на которых с одной стороны лежала жизнь Энакина, с другой его репутация, которую он так берёг и обещание самой Тано молчать о случившемся. Он верил ей и точно не простит, если она расскажет. Но если Тано продолжит молчать, то и прощать её может стать некому. Уже практически стало. И потом, Энакин всегда учил её бороться за жизнь, внушая то, что жить всегда лучше, чем умереть. Пускай одинокой, непонятой, непринятой и никем нелюбимой, но живой. Непременно живой. Ведь только пока ты жив у тебя есть надежда всё исправить, только тогда. Значит нечего и сомневаться и, боясь передумать, Асока, закинув подальше назойливые противоречия, повернулась к врачу и доверительно поведала обо всем. Даже на подробности не поскупилась, зная, что в лечении и постановке диагноза важна любая мелочь.       — Ну вот, я так изначально и думал, — произнёс врач, глядя на девушку с укором, — Но вы упорно отрицали это и я поверил, теперь понимаю в чем дело, ведь не зря геи находятся в группе риска по многим болезням. Их половой контакт является неестественным, да ещё если и без смазки, поэтому возникают разрывы и трещины, в которые и попадает инфекция, от которой те воспаляются, и итог этого мы сейчас и видим. Хорошо, что вы всё мне сказали, теперь я знаю как лечить вашего приятеля.       Асоке было сейчас так стыдно и так досадно, от того, что пришлось нарушить тайну, что она постаралась быстрее уйти, даже забыв попросить врача никому не передавать сказанного ею. О чем ей пришлось потом сильно пожалеть. А именно тогда, когда случилось то, что должно было произойти давно — в больницу пришла Падме. Бывшая до этого на выездных переговорах, супруга Энакина только сейчас узнала о том, что муж в больнице и бросив все дела, поспешила к нему. Она не знала, что на самом деле случилось с ним, магистр Кеноби озвучил ей официальную версию об аварии, услышанную от Асоки. Тано встретила её в коридоре и очень обрадовалась, что Падме пришла, ведь Энакин сейчас как никогда нуждался в поддержке близких. Вот только очень жаль, что не она встретилась Амидале первой. Женщина прежде всего пошла в регистратуру и узнав, кто у Скайуокера лечащий врач, нашла его и подробно расспросила о состоянии мужа. Тот, не будучи ни о чем предупрежденным, рассказал Падме всё в подробностях, как до этого Асока ему. Сказать, что та была в шоке, это всё равно, что промолчать. Ведь когда врач сообщал подробности чудовищного изнасилования, у Падме зашевелились волосы везде, где они только росли. Воображение было богатое, и Амидала легко представила себе, что творили с её ненаглядным Эни, которого она по-своему, пусть и не так как он её, но всё же любила, и переживала о нем. Но вот первой эмоцией женщины, к её же стыду, оказалось совсем не сочувствие. Отвращение, вплоть до тошноты. Она сразу же подавила его, выставив на первый план более уместное сейчас сострадание, но никак не могла забыть, что его опередило. И чтобы окончательно перенастроиться, Падме велела отвести себя к мужу, и вот в коридоре нарвалась на Асоку.       — Падме, привет, как хорошо, что ты пришла, Энакин, он... — начала тут же тогрута, едва увидев за широкой спиной врача невысокую фигурку Амидалы, но та прервала её:       — Не надо, Асока, я всё знаю, и я готова увидеть его.       Тано не стала её удерживать, лишь сказала перед тем, как открылась дверь:       — Только старайся не волновать его, он только, что перенёс инфекцию. И, Падме, будь с ним помягче, он так много пережил и очень нуждается в понимании близких.       Амидала кивнула подруге, скрываясь в дверях палаты. Энакин спал, ему только, что сбили температуру и вкололи успокоительное, вместе с противомикробным и антибиотиком. Он лежал на спине, сложив руки на животе, отчего выглядел ужасно трогательным и беззащитным. Женщина даже забыла на секунду, что предшествовало этому состоянию и присев на колени перед кроватью, взяла руку мужа и хотела уже наклониться, чтобы поцеловать его в губы, передавая тем самым нежность и чувство покоя, как наступило отрезвление, в виде ухмыляющейся морды мерзкого Хондо.       «А знаешь ли ты, что я делал с этими губами, а?» — казалось говорила сейчас эта самодовольная рожа и этого хватало, чтобы к Падме вернулось первоначальное чувство, и рука мужа самовольно выскользнула из пальцев женщины и, преодолевая желание вытереть их о брюки, Падме поднялась и не оглядываясь вышла из палаты, чувствуя, что её начал преследовать какой-то отвратительный запах, которого на самом деле не было. Она знала, что вряд ли сможет прийти сюда ещё раз и уж точно никогда больше не сможет относится к Энакину как прежде, хотя и понимала умом, что тот не виноват в произошедшем.       Скайуокер же, в свою очередь, хотя и не знал о визите жены и её позорном бегстве, всё равно ощущал себя очень подавленным и постоянно думал о причинённом ему насилии, несмотря на старания Асоки отвлечь его разговорами и прогулками. С их появлением стало даже ещё и хуже, ведь когда он был на улице, Энакину начинало казаться, что все вокруг знают о том, что с ним произошло и смотрят на него косо. И даже, о ужас, постепенно начинал ощущать себя женщиной, в которую его невольно превратил Хондо. Тано поймала его один раз за тем, как он пытался заплести себе косички из своих длинных, почти до плеч, волос и сурово отчитала за это, едва не надавав по рукам и пригрозила, что если такое повторится ещё хоть раз, она просто побреет его на лысо, и тогда уж он точно станет мужчиной. Энакина эта шутка не успокоила, его паранойя с каждым днём только росла, он уже даже из палаты выйти не мог, чтобы не перестать видеть во взглядах встреченных врачей и медсестёр скрытой насмешки, намекающей на то, что они всё знают. Хотя знали только трое.       — Эни, пойдём в столовую, завтрак уже давно подали, — сказала Тано однажды утром, а он ответил:       — Тогда уж не Эни, а Энни или Анни, это больше подходит прекрасной даме.       Эти выражения появились у него когда он увидел как мед брат ему давеча приветливо улыбнулся. Энакин увидел в этом гейский намёк и, не удержи его тогда Асока, непременно дал бы ему в морду.       Отношение Тано к Энакину стало более чутким, добрым, никаких больше шуточек и подколов, только забота и внимание. Она замечала его мнительность и всячески разубеждала, говоря, что ему всё только кажется и никто ничего не знает, да и виновный уже наказан, осталось только принять всё и жить дальше. Но Скайуокер не мог, мысли не отпускали. Даже тот факт, что в конце недели тому сняли швы и на другой день обещали выписать, ничего не изменил в его мыслях.       И вот с утра Энакину принесли ту самую одежду, в которой его сюда привезли. Ну вот, новое напоминание, а он только успокаиваться стал. И пользуясь тем, что Асока ушла к врачу, узнать назначения после выписки, Скайуокер схватил ненавистные тряпки и, войдя в санузел, бросил их в раковину, затем, открыв ампулу с топливом, что осталась в кармане, вылил на них. Те мигом загорелись жарким пламенем, взлетавшим почти до потолка, и когда от рубашки и штанов остался лишь пепел, Энакин затушил огонь, открыв кран и смыл в унитаз остатки. Потом пришла Асока и он, успевший уничтожить все следы этого священного аутодафе, одетый в ту же одежду, в которой ходил на прогулки, сказал, что готов, и они могут вылетать. Энакин попросил Асоку подвезти его до квартиры Падме, он знал, что жена сейчас дома. Не догадываясь о том, что та в курсе и почему, а так же о том, что Асока проговорилась, Скайуокер просто желал увидеть супругу. Он сильно устал от больницы, и ему не терпелось вкусить семейного уюта, обнять свою возлюбленную и под её трепетной лаской забыть всё случившееся как страшный сон.       Падме и правда была сегодня на выходном и, сама открыв дверь на звонок, чуть отступила, увидев, кто пришёл:       — Эни...ты, — произнесла она скорее испуганно, чем радостно, да и лицо её выражало скорее недоумение, нежели счастье от долгожданной встречи.       Но Энакин этого не заметил, движимый одним только желанием, поскорее обнять её, уткнуться лицом ей в волосы, пахнущие набуанскими лилиями, прижать к себе и ощутить родное тепло и он, раскинув руки для объятий, сделал шаг навстречу жене. Но та, вопреки всякому здравому смыслу, не бросилась к нему, а отступила на шаг назад, даже нет, не отступила, а прямо-таки шарахнулась от него в сторону, словно он болел СПИДом или чумой. И выставив перед собой руку, хотя и невольно, чтобы он не приближался, заговорила, спокойно, но волнительно:       — Эни, нам нужно срочно поговорить. Буду предельно кратка. Я всё знаю, и то почему ты был в больнице, и как всё произошло. И после этого, можешь считать меня какой угодно, слабой, малодушной, предательницей, не знаю, чем ещё, но я никак не могу больше быть с тобой. Каждый раз, глядя на тебя, я вспоминаю то, что с тобой было и... мне тяжело прикасаться к тебе. Противно. Я понимаю, что это неправильно, но я никак не могу преодолеть себя. Я пыталась, честно, но нет, я не могу. Нам лучше расстаться. Прости, но другого выхода я не вижу. Вот, я собрала твои вещи, если можно, уйди сейчас.       — Но как? Но откуда? Но кто... — только и смог сказать несчастный, совершенно раздавленный Скайуокер, чувствуя, что теперь у него забрали последнюю радость.       — Мне сообщил твой врач, рассказав все подробности, поэтому я так ярко себе всё и представила. Прости меня снова, но я решила расстаться с тобой, по-другому не могу, — пояснила Падме и покаянно опустила взгляд, но Энакину это было уже не нужно, темная ярость захлестнула его сознание, смывая боль от предательства жены.       Ярость относительно одного гуманоида. Не врача, нет, кое-кого другого с длинным языком и неуёмным шилом в одном месте. Она же обещала молчать, и он ей поверил. Сказала, что сохранит тайну и растрепала её. Ещё и в подробностях. Кто её просил? Кто? И пылая праведным гневом, забыв даже взять сумки с вещами, Энакин вылетел из квартиры Падме и устремился к храму, он знал, что Асока должна быть у себя.       — Ты? — спросила она, в точности как Падме и так же не заметила выражение его лица, открыв Энакину дверь.       — Я! — ответил он грозно, желая в этот раз не обнять, а чуть ли не набить морду, — Пришёл, вот, в глаза твои правдивые посмотреть! Узнать, неужели ты любишь правду более, чем мою репутацию?       — Энакин, о чем ты? — спросила Тано недоуменно, на всякий случай отступая от него подальше.       — Да о том, что ты последнее трепло! Я тебе поверил, как честному гуманоиду, а ты взяла и заложила меня! Ещё и подробностей не пожалела! — совсем уже разорался Энакин, — Скажи, ты ведь всё рассказала врачу, да? И как этот наёмник лапал меня! Как драл во все отверстия, да?       — Но Энакин, я не могла иначе, — сказала тогрута, поняв наконец о чем это он, — Ты умирал, лечение не помогало, вот мне и пришлось рассказать, чтобы врач мог тебя спасти, ты бы умер, не сделай я этого.       — Да плевать мне на всё! — не уступил ей Скайуокер, — Главное, что ты растрепала мою тайну, хотя я и просил тебя молчать! Да лучше бы я сдох, чем жил с разорванным задом! И многим ты уже сообщила? А? Давай ещё плакат повесь на центральной площади, ведь не весь Корусант ещё в курсе!       И высказавшись от души, Энакин вышел прочь, не замечая настойчивых просьб Асоки остановиться. Путь его лежал на Нижние уровни, в дешёвый мотель, где сдавали номера, не спрашивая документов и имелся превосходный бар с большим выбором спиртного. Этого ему сейчас было достаточно, сейчас и в течении нескольких дней, в которые никто ничего об Энакине не слышал, за то весь мотель просто стонал от безумства пьяного джедая. Горького безумства...