Жертва поневоле

      Безумства Энакина, поначалу довольно тихие, вскоре переросли в самый настоящий психоз, что под влиянием алкоголя вылился в такое, что просто ужас. Мотель надолго запомнит своего клиента, особенно в день, когда его наконец-то нашла Асока. Это случилось дня через три после расставания с Падме и ссорой с ней, Тано. Тогда, проснувшись утром, Скайуокер посмотрел в зеркало и заметив свои сильно растрепавшиеся длинные волосы, попробовал их причесать. В итоге прилизал так сильно, что стал похож на симпатичную девушку. Энакин просто взбесился, уловив в этом то, что даже зеркала намекали ему на то, что он больше не мужик. И устав сопротивляться своей, как тому показалось, истинной природе, мужчина спустился вниз и нагло украв у администратора платье и косметичку, вернулся к себе и через минут пятнадцать вышел на улицу преображенным.       Красивое платье цвета заката с короткой расклешенной юбкой до колена, по низу отделанной оборками, такими же, как на груди, с рукавами до локтей прекрасно подошло по размеру. Белые чулки обтягивали мускулистые ноги подобно второй коже, а босоножки из коричневой кожи подчёркивали их длинну. Волосы заплетены в две короткие косички, торчавшие вверх, как рога, лицо покрывал не очень ровный слой пудры, ресницы слиплись от туши, а губы алели яркой помадой. И это странное существо гордо и никого не стесняясь, шествовало по улице и распевало песни. Глядя на него со стороны можно было подумать, что это какая-то мужеподобная девица или трансвестит, по ошибке заплутавший на Низы, где лучше ему не появляться. Да, кто угодно, в общем, только не Энакин Скайуокер, герой Войн Клонов и прославленный Избранный. Никто не узнал бы его в этой девице, никто, кроме Асоки Тано, именно сейчас решившей пройтись по Низам в поисках блудного учителя, чей комлинк хранил упорное молчание.       И вот он шёл прямо на неё и распевал что-то про вечную любовь, но не по голосу узнала его тогрута, Силовая связь идёт прежде всего материального. И она влекла их навстречу друг другу, несмотря на то, что не оба они этого хотели. К глазам Асоки подступили слезы, ей было физически больно видеть учителя таким. Просто не верилось в то, что Энакин мог вот так опуститься. Остановить его, немедленно и сейчас же, отчитать по всей строгости, а потом притащить домой и немедленно умыть. Но все строгие слова исчезли едва она к нему приблизилась. Осталось только беспомощно вырвавшееся из самой глубины сердца:       — Энакин! О Энакин! Зачем?       Тот посмотрел на неё и не сразу смог отреагировать. Пользуясь этим, тогрута крепко схватила его за запястье и потащила за собой в спидер. Его глупая улыбочка просто вывела Тано из себя и, втащив его в транспорт, она вылила на него эту злость:       — Ты чего это устроил? Совсем уже ума лишился! Позоришься при всём честном народе!       — А что тут такого, Шпилька? — ответил Скайуокер невинным голосом, — Просто наконец явил миру свою настоящую сущность. Давно этого хотел, а тут такой повод.       — Повод угробить себя не за грош, вот, что это, быстро пошли со мной! — приказала девушка и, тормознув у чёрного входа в храм, протащила Энакина в свою комнату и засунула в санузел, смыть с себя и снять весь этот ужас.       Потом же, когда он вышел, умытый и одетый в халат, Асока почувствовала, что злость к нему ушла, пришла только жалость и сострадание. Такое сильное и такое непреодолимое, что захотелось немедленно, прямо сейчас, убедить Энакина, что жизнь для него не закончена, что он всё ещё настоящий мужчина, и очень красивый, который может и должен нравится женщинам. И тут же от слов перешла к делу, найдя наиболее простой и понятный способ убеждения, подошла к нему и крепко обняв, начала медленно касаться губами его лица, при этом проводя руками по спине. Тано с удивлением отмечала, что неожиданно ей понравился этот процесс, и она искренне разочаровалась, когда Энакин вдруг резко вырвался и встав пошёл к двери:       — Не надо, Шпилька, — сказал он сдержанно, — Не нужно таких жертв, я знаю, что тебе противно. Как и всем.       И ушёл, не дав ей возможности вернуть себя. Прямо в халате и шлёпанцах. Но Асока знала теперь, где его искать. И с трудом дождавшись утра, тогрута направилась на Низы, на ту же улицу, где видела его вчера. Однако встретить его удалось только вечером, Энакин, шатаясь, брел по улице, иногда держась за стены, он был чудовищно пьян и с каждой секундой координация движений всё сильнее нарушалась, а в какой-то момент он и вовсе начал сползать и вниз. Асока поймала его и, перекинув руку джедая себе через плечо, фактически поволокла его в номер мотеля, который тот вчера указал. Энакин так напился, что ничего не соображал и вообще не осознавал, что происходит. Асоке осталось только привести его, помочь снять одежду и уложить в кровать. Разговаривать с ним всё равно не имело сейчас никакого смысла. Но вот когда Асока уже собралась подняться, Скайуокер вдруг схватил её за запястье и начал быстро и горячо что-то шептать:       — Я счастлив. Я самый крутой. Меня все любят. А вообще, я девочка, красивая девочка, меня так приятно обнять, вот, смотри!       И с этими словами решительно потянул Асоку на себя, так, что она почти на него свалилась, в последний момент удержавшись второй рукой за матрас. Энакин же, заметив такое, чуть привстал и протянув к ней руки, обхватил одной за талию, второй начал пробираться под тунику ученицы, сминая её, пока не достиг груди, которую принялся трогать и мять. Лицо тем временем приблизилось к её лицу, а губы не без труда отыскали её уста и впились в них с оглушительной страстью. Асока немного опешила от такого поворота, но, быстро придя в себя, решила не противиться, понимая, что так сможет помочь Энакину почувствовать себя полноценным. Она обняла его в ответ и начала гладить по волосам и спине, иногда приподнимая майку и трогая обнаженную кожу. Скайуокеру это явно понравилось, ведь поцелуй углубился и теперь их языки встретились на полпути и затеяли своеобразную игру друг с другом. Тано отвечала на поцелуй, постепенно и сама возбуждаясь, получая удовольствие от процесса. Сперва она об этом не думала, движимая только желанием помочь учителю, но сейчас появилось уже и другое желание. Желание самого действия, именно её, именно с ним. Энакин был уже готов это предоставить, наваливаясь на тогруту всей тяжестью своего крупного тела, шепча ей в губы всякий любовный бред, но едва Асока расслышала его слова, как возбуждение сменилось стыдом, а желание почти отвращением.       — Падме, — шептал Энакин разгорячено, — Падме, я знал, что ты всё-таки любишь меня...       Как стыдно. Как унизительно. Как мерзко. Ведь это всё, и поцелуи, и нежность, и страсть, на самом деле были не ей. Это всё было у Падме. Это её сейчас Энакин обнимал и целовал, это ей признавался в чувствах. Асоке захотелось расплакаться, как давно она не ощущала себя такой раздавленной. Она резко высвободилась и, толкнув Скайуокера на подушку, закрыла его одеялом и выскользнула из номера, растворяясь в ночи. Только бы он ничего не вспомнил на утро, это всё, о чем она сейчас мечтала.       Однако другое утро принесло ей иной сюрприз, похуже двух предыдущих. Ей позвонили на комлинк, веля срочно прибыть в полицейский участок на Нижнем уровне. Тано с недоумением собралась и явилась, куда сказали. Там пожилой гвардеец-муун молча подвёл её к камере с прозрачными заграждениями, где содержались заключённые хулиганы, и указал на единственного в данный момент её жителя.       — Вы узнаете этого гражданина? — спросил муун, тыкая рукой в стоящего у стены молодого мужчину с покрытыми ссадинами лицом и разбитыми губами, — Ведь в качестве лица, готового подтвердить его личность, он назвал вас и дал ваш контакт.       — Да, узнаю, — не колеблясь ответила Тано, — Его зовут Энакин Скайуокер. И он мой... муж, — выпалила она внезапно и испугалась, густо покраснев.       Это короткое слово вылетело само по себе, хотя Тано хотела сказать друг. Но сказанного было уже не исправить, муун мигом прицепился:       — Что же вы так плохо за супругом следите? Пить ему позволяете, по барам ходить, а потом спросите с нас, как же так вышло, что муженьку бока намяли? А вот как!       И отойдя от камеры, гвардеец поведал ей интересную историю. Оказалось, сегодняшней ночью, а точнее, ранним утром, Энакин устроил дебош в местном баре при этом сцепившись с барменом, который пытался утихомирить его. Словесная баталия перешла в рукоприкладство, во время которого Энакин перебил почти весь бар, много посуды и кость на руке бармена, что по незнанию ударил Скайуокера по протезу. Потом за коллегу вступились и здорово отлупили Энакина, а после вызвали полицию и теперь он должен огромную сумму заведению и бармену за все виды ущерба.       — Такую, — написал полицейский в блокноте, чтобы Асока могла лично ужаснуться, — Как только она будет оплачена, я выпущу вашего мужа.       — Я сейчас, подождите, я скоро вернусь, — быстро сказала тогрута и понеслась обратно в храм, где тотчас достала из сейфа своё главное богатство.       Украшение для монтралл. Оно было невероятно красивым, золотое, с ажурным плетением, в которое были искусно вплетены красные камни, так тонко, что казалось, они были там всегда. Асока очень любила это украшение и долго могла любоваться им и даже надевая его редко, она всё равно радовалась самому факту того, что оно у неё есть. И вот теперь пришла пора расстаться с этим богатством, подарком семьи на последний день рождения, чтобы спасти богатство иное, куда более важное — Энакина. Благо сумма, вырученная за залог этого украшения совпадала с той, что просил бармен.       Передавая гвардейцу объемный пакет с кредитными чипами, тогрута не ощущала сожаления, главным было то, что она смогла помочь и, ведя Энакина обратно в мотель, испытывала почти счастье. Правда уже в номере выяснилось, что полноценно обрадоваться ему мешал тот факт, что полученные синяки и ссадины весьма ощутимо болели, а некоторые начали уже воспаляться от того, что никто их сразу не обработал. К тому же у него явно было небольшое сотрясение мозга, от которого постоянного кружилась голова и хотелось спать. Асока уложила его на кровать и осторожно сняв порванную и местами окровавленную одежду, принесла из ванной антисептик и ватные тампоны. Прямо как тогда, на корабле. Только сейчас Энакин был в сознании и иной раз болезненно вскрикивал, когда Тано прочищала от воспаления особенно глубокие ссадины.       — Не волнуйся так, всё в порядке, — отвечала она с улыбкой и дула на больное, — Я уже почти закончила, потом тебе надо будет поспать.       — Спасибо тебе, Шпилька, за то, что возишься со мной, — произнёс Энакин тепло и мягко, потом взял её за руку и неожиданно поднёс к своим губам.       Асока сперва обрадовалась, но вспомнив прошлую ночь, непроизвольно дернула пальцами, освобождаясь от касания, предназначенного изначально не ей, не зная о том, что сейчас она отвергла то, что на этот раз было законно её и только для неё одной. Энакин тотчас вскинулся, его губы сжались в прямую линию, а глаза сузились от злости, ведь и он сейчас вспомнил о Падме, правда в совсем ином контексте:       — Противно, значит, ну-ну, что ж, больше я не стану никого бесить своей поруганной честью! Вот прямо сейчас и прекращу это всё!       Он вскочил и бросился в санузел, закрыв за собой дверь. Почувствовав недоброе, тогрута кинулась следом, да так и замерла, увидев, что задумал учитель. Энакин стоял возле раковины и держа в правой руке активированный световой меч, медленно направлял его на себя, желая как минимум проткнуть себе грудь. Это было уже слишком, и Тано, не тратя времени на разговоры и увещевания, просто подскочила к нему и схватив за запястье руки с мечом, резко дёрнула её на себя. Меч со стуком упал на пол и покатился по кафелю, рассыпая искры, Энакин поднял голову, узнать, что случилось, и кто посмел не позволить ему опять сдохнуть. Кто это наглое существо, которому до всего есть дело, которое он очень хотел отчитать, но вся суровость исчезла, когда он заметил это самое существо, склонившееся над ванной, прижав одну руку к предплечью, вторую к животу и сквозь зубы постанывая от боли. Выхватив у Энакина смертельный клинок, Тано не подумала о последствиях для себя, за что и была сейчас наказана. Ведь перед тем, как упасть на пол, меч на пару секунд по всей длине коснулся её тела, оставив глубокие ожоги на правом предплечье и верхней части живота. Кожа у Асоки была нежной и от этого было ещё больней. Энакин видел её побледневшее лицо и закушенные губы в попытке сдержать слезы. И ему стало ужасно стыдно за то, что из-за него она так страдает. Она же просто хотела помочь, а он ей так грубил в последнее время. Отдала ради него самое дорогое, а он отплатил ей вот так. Скайуокеру стало совсем уж невыносимо и, осторожно тронув Асоку за плечо, он произнёс как можно мягче:       — Шпилька, милая, прости, это я виноват во всем, иди сюда, я тебе помогу.       Тогрута не воспротивилась и позволила Энакину отвести себя в комнату, приобнимая за плечо и уложить на свою кровать.       — Вот так, не бойся, я буду стараться, чтобы не сильно щипало, — сказал мужчина, взяв из тумбочки раствор для регенерации, — Ожоги, конечно, глубокие, но заживут без проблем. Только не шевелись, а то сдерешь.       Асока лишь молча приподняла тунику и вытянула правую руку, давая Скайуокеру намазать ожоги и наложить стерильные повязки.       — Прости меня, — сказал он снова, — Я не должен был этого допустить.       — Просто не делай больше такого, — сказала Асока, удерживая его за руку, — И это будет лучшим прощением, какое ты можешь мне дать. И самое главное, пожалуйста, перестань пить, вернись в храм и продолжи участвовать в миссиях. Мне больно видеть, как ты себя убиваешь, прошу, сделай это, хотя бы ради моего прощения и нашей дальнейшей дружбы.       И высказавшись, Асока, сама того не ожидая, поднесла его руку к губам и поцеловала костяшки пальцев. Энакин видел её состояние и ту боль, что причиняли ей его поступки, и тут же пообещал взяться за ум. И уже назавтра вернулся в храм, сказав Кеноби, что наконец выписался из больницы, где лечился после тяжёлой аварии, тот не стал расспрашивать, просто обрадовался возвращению друга и параллельно выдал список приготовленных для него заданий, за которые Энакин ухватился как за соломинку и с головой погрузился в работу. Асока сопровождала его на них, поддерживая своим присутствием, она с удовольствием отмечала, что тот приходит в себя и ведёт себя почти как раньше. Вот только иной раз в его глазах нет-нет, да мелькнёт знакомая подавленность. От этого на душе становилось невыносимо и, когда закончив очередную миссию, учитель и ученица отправились на прогулку по Среднему уровню, Тано не выдержала и, развернув его к себе лицом, произнесла, горячо и выстрадано:       — Энакин! Ну хватит уже себя изводить. Всё давно закончилось, нет больше этого. Всё давно хорошо.       — Ага, всё, — скептически бросил Скайуокер, — Кроме того, что я больше не мужик.       — Ну прекрати уже, — сказала она совсем уж горько, — Не рви душу себе и мне. В конце концов это моя вина, и сейчас я лучше предпочла бы то, чтобы это меня Хондо тогда изнасиловал, чем я смотрела бы на твои страдания и медленно умирала.       Слова закончил громкий всхлип и, не выдержав больше, Тано горестно разревелась, прямо на глазах учителя. Тому ничего не осталось, кроме как обнять и утешить её. Мир на сегодня был заключён. Но очень шаткий мир...