Самоцветы

      Борис выгибается благородной рысью и подставляет разгорячённые бёдра чужому податливому рту. Наружу просится глубокий гортанный стон, и Павликовский не сдерживается; худые, почти что фарфоровые, руки с выцарапанными запястьями тянутся к скрипяще белоснежным простыням. Внутренности выкручивает, в глазах вспышками мелькает неоновая вывеска «Добро пожаловать в сказочный Лас-Вегас» и...       ...Борис просыпается в липком поту и, пытаясь унять зарево, что вот-вот распотрошит грудную клетку, нашаривает в постели пустое место. Тео рядом нет.       Господи, блять, Боже, — думает Борис, — видеть мир скучным чёрно-белым было не так уж и плохо. Blyat'.

///

      Тео выкрашивает Борису ногти неровными слоями вонючего лака, украденного у Ксандры.       — Не знаю, — говорит, — по-моему, прикольно.       Он невесомо касается синеватых борисовых ладоней, проводит холодными подушечками пальцев по продолговатым фалангам, старается не выходить за края.       Лак — о, ирония — оказывается чёрным. Борис смотрит на Тео и думает: откуда ты такой взялся? Откуда ты, блин, такой, а?       Выпитая недавно газировка скрипит сахаром на зубах, и от желания поцеловать Тео — выбить неожиданностью эту затаившуюся грусть его глаз, оставить на щеках персиковый румянец смущения — Борису становится почти физически больно.       А потом Тео целует его сам. Тычется губами куда-то в подбородок, смазывает поцелуй в детское невинное прикосновение. Борис не настаивает и в немой благодарности кладёт руку на чужое колотящееся сердце.       — Всё нормально, Тео, — почти шепчет. — Всё хорошо.       Признание вот-вот да сорвётся с языка, но Борис молчит, лишь чувствует биение сердца. У него ещё, мол, вся жизнь впереди.       Вот только три дня спустя Тео узнает о смерти отца.

///

      Декер садится в злополучное такси, так и не узнав, что Борис его миндально-молочную кожу и синтетические голубые глаза видит во снах. И прикосновение губ цвета недозревшей вишни пылает сейчас на чужих.       Дверь машины с глухим хлопком закрывается, и Тео, прикрыв глаза от навалившейся вмиг усталости, думает: вот бы Борис сейчас сидел рядом, вот бы сказать ему то, что крутится на кончике языка, вот бы...       Тео распахивает глаза и неприветливая, мрачная пустыня вдруг разъедает ему сетчатку; тусклые коричневые домики, выстроившиеся в ряд, мелькают сплошной полосой, догорающий фонарь на выезде из долины взрывается сверхновой.       Отблеск луны (бадр аль дин, луна и верность?) искрит неестественным песочным цветом.       И Тео плачет — впервые не от липкого кошмара, а от глупого осознания, — колотит руками по сумке, кричит, кричит, кричит. Теперь воздуха не хватает ему.       Щегол, спрятавшись под толщей бумаги, в сознании Тео оживает пастельно-нежной птичкой, навсегда прикованной к своей жёрдочке. На подкорке образ другой: нужного и родного.       Тео улыбается непроизвольно и искренне.       Такси останавливается.