Мышеловка

Джордан спиной чувствовал цепкие, острые, как акульи зубы, взгляды. Его провожали, он знал наверняка, пусть и не видел. Щекочущее между лопаток чувство, вызванное слежкой, вытягивало шершавую, как наждачная бумага, улыбку. Руку, спрятанную в темных брюках, приятно грел пистолет, купленный по фальшивой лицензии. Да и какое кому дело до этого теперь? Джордан Даллас официально мертв, а заготовленные им заранее личности уже кончились. Сейчас он Джексон Хайд, но надолго ли? Счет в банке стремительно обнулялся, а на других счетах у него уже ничего нет. Ему перекрывали кислород, причем очень умело. Знать бы еще, чьих это рук дело. Желающих, как оказалось, хватало. Джордан отпустил пилота, все равно больше платить было нечем. И намеренно неторопливо прогуливался по мощеным дорожкам небольшого знакомого ему городка. Ривердэйл встречал его неприветливо — невыносимой жарой и духотой. Так встречают тех, от кого хотят избавиться, а не близких друзей. Так встречают прокаженных, желая выдавить их из своего тела, как гнойные воспаления. Так было сейчас — солнце выжигало Джордана, облучало его, как раковую опухоль, нарост, мешающий городу жить. Но Джордан упорно шел вперед, промакивая накрахмаленным платком покрывающийся испариной лоб. «Не оборачивайся, — твердило подсознание, — они рядом, близко. Ближе, чем нам кажется». Боль, вгрызающаяся в низ живота. Острая, проклятая и узнаваемая уже боль. Джордан сцепил зубы, выдохнув сквозь них застрявший от боли, выкручивающей позвоночник, воздух. Шаг за шагом, не сбиваясь, он старательно передвигал ноги. Автовокзал. Первый отъезжающий автобус. Осторожный взгляд назад у входной двери в салон. Вон они — звери в человеческом обличии. Выслеживают, загоняют. Джордан уже не задавался вопросом, как они его находят. Это было неважно. Уже неважно. Дверь закрылась. Он продолжает свое бегство. А что будет в конце, на конечной станции? Сойдет ли он? Джордан сжимал зубы с такой силой, что сводило челюсти. Между ног опять становилось мокро, неприятно, гадко. Он сидел с отвратительно прямой спиной, со сжатыми кулаками на коленях, словно все тело парализовало. Джордан старательно смотрел в окно, но картинка за окном теряла свои очертания, размываясь, выцветая. Он чувствовал проклятый жар, чертово повышение температуры погружало его в вакуум, изолировало. Глаза начало щипать, в штанах затвердело. Джордан стремился удержать лицо, но скорбная складка вот-вот и проявится между бровей. Неистово хотелось сдохнуть. Сдохнуть, чтобы не чувствовать, не испытывать, не замечать. Чувствуя себя с каждой минутой все хуже, он не обратил внимания на то, что автобус резко остановился, да так, что некоторые даже приложились лицами о впереди стоящие кресла. Самого Джордана тряхнуло и впечатало обратно в сидение, взгляд скользнул за стекло окна. Глаза внезапно округлились, когда в голову наконец ворвалось понимание. — Все на пол! — закричал Джордан, буквально срывая ремень безопасности и падая в проход салона автобуса. Те, кому повезло успеть за Джорданом, остались живы. Стальные пули ровной очередью прошили салон автобуса, наполняя его звоном разбитых стекол, глухих хлопков, криков и крови. Запах пороха, смерти снова защекотал рецепторы Джордана, напоминая прошлое. Он скинул с себя чье-то тело, ухватился ладонью за спинку кресла и подтянулся, вставая. Ноги не гнулись, ладонь испачкалась в чужой крови. Один взгляд в окно. Льюис. Все такой же высокомерный, холодный, как ледяная глыба, и безрукий. Джордан замер. Мир словно сузился, внезапно, до одной точки — Льюиса. Мужчина оскалился, не отводя взгляда от глаз Джордана, поднял единственную руку, сложил из пальцев модель пистолета и, направив на Джордана, произвел условный выстрел. «Бах» одними губами произнес мужчина. Джордан рванул в сторону. Не успел. Автобус тряхнуло, перевернуло и протянуло немного вперед. Джордан свалился в проход, приложившись боком о выпирающий поручень кресла, сгладив приземление вовремя подставленными руками. В ладони вонзились осколки битого стекла. Он зашипел, вцепился в крепление, трупы потянуло по салону. Чья-то нога очень метко припечатала его в затылок, но Джордан, не обращая внимание на боль, стоны и уже редкие затихающие крики, продолжал цепляться израненными ладонями за что придется, лишь бы не оказаться раздавленным. Уши заложило, носом пошла кровь, низ живота выкручивало спазмами. Послышался странный шорох, шаги, шебуршание, а потом крепкая рука выдернула его из кучи покореженных кресел и тел. Парня, не церемонясь, вышвырнули из салона на пыльную дорогу, под лучи палящего солнца. Голова звенела, ощущение реальности медленно возвращалось. Джордан взглянул на свои ладони — порезы, кровь, торчащие кусочки стекла, изгаженные красным. Его одежда пришла в негодность. От роскошного костюма не осталось ничего, лишь пистолет, оттягивающий карман. Небольшое и неприметное оружие оставалось последней ступенькой, преодолев которую ты окажешься в бесконечных объятиях Смерти. Джордан поднял взгляд на оборотней. — Что ты делаешь? — раздался сип из его горла. — Завершаю начатое. Джордан не стал дольше раздумывать. Отточенным движением он выхватил маленький пистолет и выстрелил, практически не целясь, на голос. А потом еще и еще, пока не разрядил обойму — все шесть патронов. Льюис оскалился, глянул на две дырки в своей одежде. — Брось, Джордан. Это было лишнее… — альфа запнулся. Лис судорожно вздохнул и выпучил бешено глаза на рассмеявшегося Джордана. — Серебренные…ахаха… Льюис. Ахаха! — заливался хохотом Джордан, скручиваясь змеей на земле, поджимая к груди ноги. Боль стала просто невыносимой, а штаны на заднице промокли насквозь. — Т…тва…тварь, — выдохнул лис, заваливаясь на бок. Дальнейшее проходило без участия омеги, так как он скрючился на земле и поскуливал. Его реальность схлопнулась под воздействием чужой злобы, пожиравшей ее подобно саранче. В сознании разверзалась твердь, оставляя черные зевы открытыми, пустыми. Джордан боялся. Боялся этих пустот, они не заполнялись, щерясь щербатыми пастями ему в лицо, напоминая о выборе или безумии. Тела падали вокруг Джордана, как скошенная трава, звуки выстрелов музыкой дополняли кровавую картину. И в самом ее центре лежало свернутое эмбрионом тело омеги. Когда все стихло, Джордан не понял, но в наступившей пугающей тишине раздались твердые шаги. Он приподнял голову и взглянул на мужчину перед собой. Коулсон. В его руке была отрезанная голова Льюиса, глаза, черные от расширившихся зрачков, взъерошенные волосы, жадно раздувающиеся ноздри и абсолютно дикий оскал. Кровь капала Джордану на лицо, но сил не было ни отвернуться, ни вытереться. — А ты, оказывается, та еще дрянь, малыш, — прорычал альфа, разжимая руку. Голова лиса упала рядом с Джорданом, коснувшись лица парня, что, обняв себя поперек тела, продолжал тихо скулить, прижимаясь к земле холодным лбом. Джордан раскрыл мутные глаза и, столкнувшись со взглядом застывших глаз Льюиса, вырвал, корчась в судорогах. — Нравится? — спросил Коулсон. Не дожидаясь ответа, он схватил парня за испачканную и порванную сорочку, встряхнул, а затем приложил со всей дури об асфальт. — Я очень, слышишь, Джордан, ОЧЕНЬ не люблю, когда меня водят за нос, — прорычал в лицо альфа, обдавая Джордана ароматом сильного самца. Коулсон рванул в стороны полы испачканной рубашки, пуговицы разлетелись в стороны, символизируя падение последнего оплота. Тяжелая пощечина прервала попытку сопротивления. Следом были сорваны промокшие от смазки брюки. Именно сорваны, а не сняты. — Не следовало тебе уходить от меня, Джордан, — шипел альфа. — Это была ужасно плохая идея. — Его впечатали лицом в асфальт, обдирая кожу. Изрезанные ладони не сжимались даже в кулаки, последние силы на сопротивление закончились на Льюисе и пистолете. Его вздернули на колени, вынудив отклячить задницу. Сознание трепыхалось, хотелось защиты, не принуждения. Джордан что-то проскулил — невнятное и нечленораздельное. — Срал я на правила, Джо. Ты, блядь, мой. Коулсон вломился в тело омеги, как ледокол в затянутые льдами воды. И хоть смазки было предостаточно, Джордан завыл, как раненый, поверженный. Чертовы черные птицы с криком сорвались с ветвей, тяжело хлопая крыльями, унося вести. Джордан хрипел, не в состоянии кричать, сжимал кулаки, загоняя осколки стекла глубже в ладони, ненавидел, отпирая замок на маленькой двери спящего чудовища. Хейнс. В голове четко сформировалась мысль — «Помоги». — Помоги, — прохрипел Джордан, вскрикивая от резких глубоких толчков альфы. Лицо уже изрядно исцарапалось об асфальт, а колени нещадно стирались, кровоточа. — Пом…аай!.. Помоги! — то ли вскрик, то ли всхлип. — Хейнс! Сознание разлетелось вдребезги, разбитое чьим-то кулаком. И свора, скалящаяся в спину, обнажила свои клыки. Боль от соития высушивала Джордана, выпивала. Он чувствовал слетающую с ресниц влагу, мокрые дорожки на щеках и сердце, истыканное иголками. А затем голова взорвалась лаем и вытьем зверья, ноги окончательно подкосились, и он уже елозил по асфальту всем телом, подчиненный движениям трахающего его самца. Перед глазами все потемнело, завертелось в безумном водевиле. Сознание удалялось, отплясывая задорный канкан на гробу с именем «Я», вбивая стальные каблуки в осиновые доски. Это было безумие. Совсем близко, руку протяни. Искривляясь и ломаясь, реальность скалилась, прорицая своей клыкастой пастью его, Джордана, будущее. «Тварь. Темная тварь». Глухой хлопок, брешущие сороки, очернившие собой небо, кровь, попавшая Джордану на лицо, и тяжелое тело, придавившее собой более слабое. Он лежал на асфальте, в луже теплой крови, стекающей у него по волосам. Голова повернута вправо, зрачки расширились, как у смертника, рот приоткрыт. Слабая тонкая золотистая нить тянется изо рта вверх, в кипящее предсмертным варевом черных птиц небо. Словно черное веретено, оно бережно наматывало тонкую золотую нить. — Не смей, Джордан, — прорычали над головой и сняли с неподвижного тела мертвую тушу оборотня с дырой размером с бильярдный шар во лбу. — Не так быстро, Джо. Не так быстро. Мужчина легко вздернул парня, отвесил пощечину, но реакции не последовало. Нить задрожала, но не исчезла. Арис Хейнс схватил мерцающую нить и намотал на палец. — Ба-ши, — прошептал он, а затем отвесил омеге еще одну звонкую пощечину. Хейнс закрыл рот Джордану, силой удерживая его в таком состоянии. — Глотай ее, Джордан, или что ты там должен с ней сделать. Не время еще! Никакой реакции. Хейнс перекинул парня поудобнее, схватил голову одной рукой и впился в раскрытый рот поцелуем. «Не отдам», — пульсировало в голове альфы. Хейнс захватил языком тонкую нить и потянул на себя, отбирая. Джордан дернулся, словно тело прошило током. Голова откинулась назад, и парень судорожно втянул в себя воздух, захлебываясь. Арис перехватил Джордана поудобнее. — Вот так, молодец. Дыши, милый, дыши. Джордан уронил голову Хейнсу на грудь, втянул носом запах альфы, усмехнулся. — Ты пришел… — прошептал омега. — Конечно, — альфа потащил парня в сторону, в очередной раз играя в спасителя и поражаясь собственной выдержке. Хейнса больше не интересовали волки, медоеды или лисы. Мозаика почти обрела свою задуманную форму, сложилась в замысловатый рисунок, где в самом центре пряталась тонкая золотая нить. Ликующая улыбка растянула губы альфы. «Все правильно».

***

Джордан лежал на широкой кровати и скулил. Он метался на простынях уже который день, но лихорадка не спадала. Течка вошла в полную силу, насквозь пропитав запахом течной омеги не только дом вожака, но и все селение росомах. Джордан дергался и выл, его тело сводили судороги. Ему казалось, что он как еж нашпигован острыми иглами, что разрастались на теле подобно сорной траве. Боль выедала чайной ложечкой мозг. Тело выкручивали спазмы желания, и то, что никто не приходил, не давал желаемое, чтобы остудить огонь в теле, только сильнее погружало его в пучину страдания. «Попроси, позови его», — набатом стучало в его голове. Шли третьи сутки, когда вожак стаи росомах не входил в собственный дом. — Ты ловко все устроил, Хейнс, — Калыван вальяжно раскинулся у костра с трубкой в зубах. Сейчас на нем не было костюма, как и на росомахе: простая рубаха да джинсы. — Претензии? — Арис оскалился. — Ты обезглавил кланы. Там сейчас такая неразбериха по твоей милости, — покачал головой медведь. — По моей? Ничего не путаешь? — Хейнс затянулся и небрежным движением струсил пепел. Калыван пристально посмотрел в лицо альфе и хмыкнул. — И долго терпеть будешь? — съязвил медведь. — Вон уже как руки трясутся. А хозяйство свое что, веревкой перетянул? Хейнс раздраженно зыркнул на собеседника. — Он меня позовет, сам, — безапелляционно отрезал альфа. — А если нет? Джордан мальчик упряяяямый, — протянул Калыван, наступая побольнее на мозоль. Хейнс отшвырнул окурок и сжал в кулак трясущиеся руки, сцепив зубы так, словно собирался раскусить металл. — Позовет. И Джордан позвал. Выскулил, выплакал, выстонал, но альфа услышал. Шел пятый день его течки, его мучений. Полуживой, полусображающий, слабый и раздавленный своим проклятьем, Джордан представлял собой жалкое зрелище. Он больше не представлял собой цельную личность, сознание напоминало решето, сквозь которые вытекла большая часть воспоминаний о ближайшем прошлом. Но все равно, Джордан сдался, лишь когда не смог вспомнить почему на его ладонях бинты, не говоря уже о событиях, предшествующих этому. Он терял себя, быстро и окончательно. Страх подчиняет любых. В голове звенело, пульсировало нарывом только одно имя, и оно наконец вырвалось наружу из пересохшего горла и вознеслось в тёмную синеву чернеющего неба — Хейнс! На главной площади селения оборотни столпились вокруг, образовав плотное кольцо. Запахи самцов и самок смешивались в каком-то абсолютно невероятном, невозможном аромате, что раздражал взбунтовавшиеся рецепторы. Голова шла кругом, а тело прошивали электрические импульсы, впивающиеся в макушку. И если поначалу Джордана и беспокоили зрители его падения, то сейчас было совершенно безразлично кто и как на него смотрит. Еще вчера он и не думал, что все будет проходить именно так — унизительно, публично. Но реальность лишь скалилась ему в лицо, тыкая носом, словно провинившегося пса, в собственное дерьмо. Мужчина, что входил в Джордана, был полуобращенным, страшным. Его сильные, размашистые толчки в неподготовленное, сопротивляющееся тело вышибали из парня дух. Джордан сгорал от внутреннего огня, наполняющего вены, от горечи, оседающей прахом и землей на языке, от беспомощности, ледяными иглами выдавливающей его свободу. Он лежал под мужчиной, покоренный, принужденный, выбравший. А альфа сильными отточенными движениями насаживал его на себя, приучал к своему члену, к его, Джордана, месту. «Утуат. Какая же ты все-таки сука», последняя связная мысль, что посетила его голову, прежде чем он сомкнул зубы на шее Ариса и оказался с ним в сцепке. Был ли у него выбор? Еще месяц назад Джордан был уверен, что да. А на самом деле… Альфа, на глазах у всех получивший в свое распоряжение того самого омегу, нещадно вдалбливал парня в землю, на которой и расположилась пара, на скомканной и пропитанной спермой и потом простыне. Арис ждал долго, очень долго. Его глаза давно стали звериными, а изменившиеся руки удерживали Джордана под собой, не позволяя сдвинуться ни на миллиметр. Джордан закричал, как только зубы мужчины вцепились в загривок, забился под ним, норовя вырваться, освободиться. Укус поставил в его голове жирную точку, ураганным ветром сметая все на своем пути. Метка разрушала старое, вытаскивала из промозглого колодца прошлого настоящее, от которого Джордан так старательно бежал. Импульсы прошивали тело, словно его хлестали ледяные северные ветра, а голова пустела с ужасающей Джордана скоростью. Он вцепился в спину альфы, до крови разрывая кожу, оставляя на мужском рельефе кровавые борозды, но альфа держал крепко, не отпуская, заставляя принять его до конца. Джордан заскулил, протяжно и жалобно, физически ощущая разлившийся по венам огонь, выжигающий руны всевластия на внутренней стороне его сосудов, кожи. Его выгнуло, дернуло в руках Ариса еще раз, но тот лишь зарычал, не разжимая хватки и удерживая бедра парня когтистыми руками, не позволяя прервать сцепку. Этот омега принадлежит Арису. Он, омега, сам так решил. Это видела вся его стая. Это видели Сороки и Вороны. Они разнесут весть о новом статусе Омеги по округе. Сердце Джордана колотилось, как сумасшедшее, а перед раскрывшимися до максимума зрачками плясами цветные мушки. Как врач, он бы сказал, что умирает. В затылок словно вонзился раскаленный прут, всю его голову пекло от неизвестных ему ранее ощущений. Его будто клеймили изнутри черепной коробки, выцарапывая на кости кривые узоры. Это было ужаснее всего. Голова стала тяжелой, неподъемной, и он ее уронил прямо на пыльную землю, краем зрения наблюдая, как окружающий пейзаж вертится все быстрее. Он слабо скулил и постанывал, удовольствия от секса не было никакого, ведь это было его рождение. Перед помутневшим взглядом плясами перекошенные тени, смешиваясь, сливаясь и разделяясь в одном им известном порядке. Перекошенные злобой морды оборотней, скалящиеся пасти, распоротые когтями и клыками трупы. Мир покрывался кляксами, и Джордан не понимал: образы, измененные растворителем, это прошлое или грядущее? Ему казалось, он сходит с ума, если еще не сошел. Еще немного и тени скользящей истории утащат его с собой, во тьму, в боль, в отчаяние и пустоту из которых ему не выбраться. Он видел Ильзейтариота. Стоявшего в луже чужой крови, с перепачканными до локтей руками и фанатичным огнем в глазах. Он видел Темного, собирающего свое подношение, приглашенного Ильзейтариотом. Он видел, как смеялась над ним Утуат, разнося свой мерзкий хохот в крике ветра, как потешалась над слабостью и желанием иметь то, что не положено, запрещено. Ильзейтариот был альфой. Но не хотел им быть. Джордан слышал ее звонкий колючий, словно проволока, смех, оцарапывающий сознание. Он видел непонимающие и сочувственные взгляды оборотней, страх перед силой и отвращением пестрел слабостью. Лисы. Лисы были омерзительнее всех. Превознося своего шамана и высмеивая за глаза одновременно. Темный. Ильзейтариоту было под силу призвать демона, прообраз Утуат, одну из ее личин. Он отдал ему свое племя, отдал всех, кто специально всаживал в него раз за разом по игле. Отдал… никого не пожалел. Темный выносил его дитя. Рожденное из крови и плоти, вылепленное из глины, обожженное в печи-чреве навеки ушедшей, проклятой оборотнями богини, дьяволицы, Темное дитя издало свой первый в жизни крик, огласив неотпетые могилы сутью своей. Джордан закричал, как раненый, как потерявший самое дорогое, бесценное. Он дернулся так сильно, что едва не сбросил с себя Ариса, но мужчина крепче сдавил его в своих руках, повернувшись с ним набок и обхватив поперек его тело. — Я удержу тебя, — шипел он в ушко Джордана, — не бойся, иди на мой голос. Джордан бился еще какое-то время, а потом стал кричать, выть, лаять, словно менял ипостаси животных, вцепившись удлинившимися черными когтями в землю и загребая ее горстями. Из потемневших, словно сама ночь, глаз катились слезы. А альфа продолжал его держать, вгрызаться в загривок и шептать, приказывая найти его и идти на его голос, на его зов. Омеги стаи, не выдержав, отступили за спины альф, закрыв уши руками. Крик ввинчивался в мозг каждого, рассказывая о боли, о гибели. — Бездна, он словно рожает, — прошептал один из омег, присев в стороне, и зажмурился, закрыв уши ладонями. Парня колотило. — Как страшно. — Так рождается ба-ши, — прошептал более старый омега, присев рядом и притянув к себе молодого. — В крике и боли, в муках и страдании, — он покосился на плотное кольцо оборотней, что скрывали теперь центр импровизированной арены и пару сплетенных мужчин на ней. Джордан слышал зов Ариса, но сознание рвалось как бумага под канцелярским ножом — ровно и беспощадно, огрызалось острыми краями, протестуя, повинуясь. Темный. Темный принял из своего лона дитя и отдал его Ильзейтариоту. Омегу. Проклятие оборотней или надежду. Каждый решит сам. А потом он затих. Внезапно. Обмяк, повиснув марионеткой на ниточках. Арис слышал его дыхание и замедляющееся сердцебиение, но не отпускал, не позволял сорваться в пропасть. Сороки взметнулись вверх острым клином, затем почти упали на землю, словно обезумевшие. Это повторялось снова и снова, пока Арис не отпустил парня, встав и сделав несколько шагов назад. — Джордан? — позвал он в тишине уже супруга. Джордан дернулся, как сломанная кукла. Сороки закружились, закручиваясь черной крылатой змеей, укладывали в толстые черные пернатые кольца тело созданного змея, раскрывая огромную пасть, ощетинившуюся тысячами клювов. Птицы стремились к земле, змей стремился поглотить распластанного омегу, скрывая его от посторонних взглядов, при этом воздух стал тяжелым, мрачным, клубы серой пыли взметались крыльями с земли. Птицы неистово каркали, клекотали, вдалбливая каждому мысль о том, что ОН родился. Джордан неуклюже оттолкнулся на руках, один локоть подогнулся, и он повторил дерганное движение еще раз, поднимая тело с земли, голова висела, а поза была неестественной, будто кукольник поднял свою марионетку. Джордан сделал очередное неловкое движение, нелепое и несуразное, словно только вырвался из мышеловки и примерялся к новому телу. Птицы испуганно ринулись прочь, захлопав крепкими крыльями, оглашая землю своими криками, являя оборотням Джордана, как чудовище из сказки. Он поднял безвольно висевшую до этого голову и взглянул на альфу. Не было больше страха, грязь, налипшая к телу, больше ничего не скрывала. Еще одно неловкое движение, конвульсивно вздрогнувшие плечи, Джордан сделал шаг вперед, прислушиваясь к себе. Там в груди, где место сердцу был то пепел, то алмаз. Джордан никак не мог ухватиться за этот осколок канувшего и сущего — они сменялись попеременно, не меняя сути. И словно насмехаясь над самой ситуацией, высоко, в проткнутом сосновыми шпилями небе то лукаво, то надменно ночь прищуривала глаз. — Джордан? Парень вновь дернулся всем телом, выгнулся по-кошачьи вперед, резко падая на локти. Пальцы на руках стремительно менялись, лицо парня удлинилось, видоизменилось, немного напомнив черную лисью морду, бело-золотистая шерсть окрасила плечи и круп, спина осталась черной. Перед оборотнями стоял росомаха. Хейнс довольно улыбнулся, обращение прошло успешно. — Иди ко мне, мальчик мой, — позвал альфа Джордана, раскидывая в стороны руки. Прямая спина, покровительственный взгляд, снисходительный небрежный росчерк губ — все в Хейнсе подчеркивало его превосходство. Перед всеми стоял Альфа с большой буквы, тот, что сумел заполучить Омегу. Росомаха внимательно посмотрел на мужчину, а потом неторопливо двинулся к нему, не сводя с него янтарных глаз. Когда Джордан подошел, Хейнс погладил его по голове, потрепал за ухом, опустился на одно колено перед омегой и обнял за шею. — Мой. Теперь ты мой, — альфа ткнулся лбом в лоб животному. Джордан отодвинулся, обошел альфу по кругу, понюхал, а потом, отступив на пару шагов, вновь преобразился, скинув с себя личину животного и передернув напоследок плечами. Радости почему-то он не чувствовал. Да, все свершилось. Он выбрал, он принял животный облик и не сошел с ума, наверное. Он все еще жив и относительно здоров, если не считать его задницы. Но радости не было, не было даже удовлетворения. Теперь он все понимал — причины, мотивы, следствия. Хейнс подошел к парню, нагота больше не смущала Джордана, и встав за спиной, взглянул на метку. След от зубов был глубоким и уже зажившим. — У нас будут самые невероятные дети, — прошептал Арис куда-то в шею парня, вдыхая его аромат. — Ты пахнешь нами. Джордан промолчал. Арис взял Джордана за руку и повел за собой сквозь расступающуюся толпу в его новый дом, в его новое племя. Альфа скосил взгляд на Джордана. Парень мыслями был где-то далеко, там, где радуга спутала свои цвета, где ночь сходится с днем, где Излом стирает границы, а Смерть трахается с Жизнью, плодя своих ублюдков. Когда Джордан вышел из ванной комнаты в халате, такой же задумчивый, свежий, желанный, Арис не сдержался. — Я хочу тебя, Джо, — рычал альфа, сдирая опостылевший за минуты халат. — Хочу тебя. Джордан позволил себя целовать, запрокидывая голову назад и тихо постанывая. Хейнс видел, чувствовал, как вибрирует нить связи от всколыхнувшихся желаний. Это было невероятно. Джордан выгнулся, глаза изменили цвет, а страсть заполняла помещение, закручиваясь клубами ба-ши вокруг пары. Альфа целовал Джордана, словно наказывая за все потраченное время, оглаживал жадно тело и дышал, дышал, дышал. Ба-ши кружило голову как дорогой коньяк. Хейнс плыл от этого аромата, подхваченный отзывчивым омегой. Что-то формировалось между ними, что-то невесомое, воздушное, первородное. То самое, чему еще не было названия, ведь не было и слова. Пока не было.