Малиновый хокаге

— Ты выпил слишком много сока, съел дофига сладкого, Чонгук. Нормально себя чувствуешь? — взволнованно спрашивает Тэхен, следя за тем, как изо рта появляются облачка пара, а снег мягкими хлопьями оседает на асфальте. Он вытягивает вперед руку и ощущает прикосновение снежинки к своему указательному пальцу. Это было похоже на поцелуй. Небо поцеловало его. — Поверь, и не такое мой желудок перева… — отвечает Чон, но вдруг резко сгибается пополам, хватаясь за живот. Тэ округляет глаза, наклоняется, пытаясь заглянуть в лицо истинного, перекошенное в гримасе боли. Он кладет ладонь на плечи, тянет вверх, зовет, пока Чонгук кряхтит, выдавливает что-то нечленораздельное и… неожиданно начинает смеяться. — Придурок! По-твоему, это смешно?! — кричит на него Ким, ничуть не разделяя радости. Обида прожигает до костей, встревоженность сменяется уныло завуалированным послевкусием едкой насмешки, раздражение выражается во вздернутом подбородке и полном игнорировании попыток Чонгука извиниться. Тэхен думает о кружке теплого чая, недопитого и забытого на одной из полок с растениями. В тот момент он увидел упавшую вырезку из газеты с понравившимся рассказом. Следом, наклонившись, вспомнил, что надо бежать к Чонгуку — помочь с проклятым мероприятием, а напиток так и остался одиноко наблюдающим за нервно расчесывающим путающиеся волосы Тэхеном. У Чона дома безобразный бардак. Предметы находятся в тех местах, для которых явно не предназначены, единственной ухоженной частью квартиры является закуток Сокджина, его убранная постель, приятный запах кондиционера для одежды от сложенной стопки белоснежных рубашек. На столе, помимо пластикового раздвигающегося стаканчика с ручками, карандашами и одним ярко-желтым текстовыделителем, пылилась фотография в рамочке: они с Чонгуком стоят в форме университета, улыбаются, держа в руках дипломы. На стене висел плакат популярной в 90-е группы «Depeche Mode», с белой нитью, разделяющей на четыре ровных прямоугольника всё изображение: видимо, постер несколько раз складывали перед переездом. Вторая половина комнаты принадлежала Чон Чонгуку. Характерно расставленные в каком-то наверняка определенном порядке тарелки с остатками еды, незакрытый шкаф, позволяющий лицезреть ворох одежды, одеяло, касающееся пола, съехавшая простыня — всё подсказывало, кричало, что подверглось гневу своего хозяина. Проявление искренней нежности, по мнению Тэ, не было свойственно Чонгуку. Горячая вода, настолько, что в прохладных с улицы руках чувствовалось покалывание, шла мощным напором. Тэхен слишком сильно раскрутил кран и потянулся к нему, чтобы не заплескать пол, заметив кружку, стоящую на раковине. — Да у тебя даже чашки в ванной стоят. Не хочешь прибраться? — спросил он у подошедшего Чона. — Нисколько. Иначе начинаю искать вещи, забывая, где оставил. Проявление искренней нежности, по мнению Тэ, не было свойственно Чонгуку. Но это совершенно не так. Подойдя сзади, как тогда, когда Бэк и Джексон были в комнате, Чон уткнулся в его шею, обняв. — Что ты делаешь? — Обнимаю. Непонятно, что ли? — Ты. Обнимаешь. Несовместимо. — Пойдем пить чай, я заварил, — коротко мазнув губами по линии челюсти, произнес Чонгук. «Черт. Нужно держать себя в руках», — мокрой рукой проведя по лицу, смыл поцелуй Тэхен. Киму хотелось домой. Обратно к отцу, с которым они на кассетах слушали в старом проигрывателе мамины песни, раскусывая зубами конфеты с кислой начинкой, морщились, но смеялись. Дом — это совсем не место, а ощущение. Чувствовал себя дома Тэхен только рядом с отцом, матерью, командой, но не здесь, в этой заваленной всяким ненужным хламом квартирёшке, пропахшей сладким запахом парфюма Джина и мандаринами. Чонгук снова смотрел точно так же, как во время легкого поцелуя в галерее. С нежностью. — Почему ты так смотришь? — спрашивает Тэ, поежившись и вцепившись в свою чашку с чаем, покрытым пленочкой. — Как? Тэхен пожимает плечами, ведь на самом деле этот взгляд может значить всё что угодно: и правда выражать нежность, но при этом таить ехидство, притворство, ожидание. — Думаю, мне стоит пойти домой, — Тэ не замечает, что встает со стула прямо с кружкой в руках. Чонгук поднимается следом, забирая её и ставя на стол, все так же смотря с нежностью. — Ты боишься? — Нет. Мне просто здесь не нравится. — Я хотел рассказать тебе. Тэхен заставляет себя сесть обратно и снова притянуть кружку, чтобы греть руки. — Ты стал сниться мне. Представляешь? За последние две недели каждую ночь я просыпался, перед глазами был ты, такой домашний, простой, с беретиком на голове. Сначала жутко раздражало. Я перестал ложиться в кровать, чтобы не видеть тебя, но вскоре понял, что скучаю. По тебе в моей голове ночью. Странно, конечно, но спустя время я понял, что ты стал… нравиться мне. Очень сильно. И знаешь, это такого рода карма за то, что я не признавал тебя, отвергая. Мой отец. Это человек, поведение которого меня восхищало. Он точно так же относился к моей матери, то есть на публике, с друзьями или на улице, делал вид, что к ней ничего не чувствует, но, приходя домой, становился самим собой. Наедине с ней он всегда любил её. Мне хотелось так же. Тогда, в библиотеке под кондиционером или в галерее. — Нас никто не видел, — кивнул Тэхен, не совсем понимая происходящее. — Джин ненавидит меня за это. Он говорит: «Эй, смотри ему в глаза, а не затылок», но я ничего не мог с собой поделать. Но сейчас это разрослось до такой степени, что ты стал видеться в прохожих, а голос слышится в душе, когда я мою голову. — Знаешь, то, что ты делаешь сейчас — отвратительно. Чонгук, ожидавший чего угодно, но не этого, в удивлении поднял брови. — Ты даешь мне надежду. Но любовь — акт самопожертвования. Когда любишь, ты не будешь вести себя вот так, притворяясь перед обществом, но будучи собой наедине. — Как мне доказать? — Когда это искренне, то видно без доказательств. — Но, Тэхен… Напряженная атмосфера разрывается шумом ключей и щелчка открывшейся двери. — Юху, я вам тут ёлочку… Ой, а что с лицами? — радостный Джин заходит на кухню, но, едва завидев потускневшие глаза Кима, весь веселый настрой теряется. — У нас серьезный разговор, свали, — не отводя взгляда от истинного, зло выдыхает Чон. — Вообще-то, я тоже здесь живу. Но знаешь что, Чонгук? Я свалю, чтобы больше не видеть твою вечную кислую мину. Тэхен, хорошенько въеби ему, а потом помиритесь, ладно? Если приду, а вы так и не разобрались со своими отношениями — разберусь сам. — Послушай, Тэ… — Я в ванную. — Я с тобой, — тут же спохватился Чонгук, подскочив и больно стукнувшись коленом о стол. — Не стоит утруждать себя. Я вспотел в этом свитере, у тебя жарко. Разве что покажи фен? Не то чтобы волосы и правда были мокрыми, но неприятно липли к шее. А еще Тэхену не нравилась кухня. Ким сидел на стуле, который притащил Чонгук, жевал губу и смотрел на то, как истинный распутывает провод фена. — С чего ты решил, что я позволю это сделать? — спрашивает он, когда Чон подходит с прибором, включив тот на среднюю мощность и температуру. Ничего не говорит, просто начинает перебирать пряди, осторожно проходиться между ними пальцами и потоками воздуха. Сначала на макушке, затем ниже, следом вовсе, поглаживая заднюю поверхность шеи, дуя куда-то в сторону, накручивая волосы на пальцы. А потом Чонгук снова чувствует это. Дикий, животный страх и боль в области сердца. Тэхен, сидящий напротив зеркала, прикрывал рот ладонью, заглушая всхлипы, по щекам стали течь слезы, а плечи — дрожать. Чон не слышит шума фена, биения собственного сердца, словно прямо рядом с ушами ударили в огромный колокол. И мир вновь становится тихим. Обычно оглушающий, желающий поглотить, словно монстр, он замолчал, растворился, исчез. Но Чонгук, в первый раз обрадовавшийся, сейчас пытался поскорее вернуться в реальность. К своему плачущему Лисёнку. — Перестань, малыш, что случилось? Слишком горячо? Вопрос был глуп и абсурден, ведь человек не будет так печален лишь по причине жжения на коже от горячего воздуха. — Ты снова и снова делаешь это, — прерываясь на всхлипы, держа себя за плечи, отвечает Тэ. — Что? — Заставляешь меня… влюбляться еще сильнее. — Господи, — выдохнул не то с облегчением, не то с досадой Чонгук, убрал фен и покинул комнату, тем самым напугав Тэхена, оставшегося сидеть на стуле и почти биться в рыданиях, заставляющих краснеть и жалеть себя еще больше. — Ухватись за меня, давай. — Зачем? Куда ты ходил? Я думал, ты бросил меня. — Я сейчас подниму тебя, перестань плакать, обхвати ногами, держись крепче. Ким держался. Как лист на дереве во время сильного ветра, держался, но даже не физически, а душою пытался проникнуть, слиться, смешаться, как его впитывающиеся в шею, выглядывающую из-под футболки Чона, слезы, которые он растирал носом, пока, обхватившись ногами, а руками обвив шею, позволял нести себя до постели. Чонгук осторожно опускает, нависая, но не требовательно с подтекстом, а чтобы вновь попросить успокоиться. Его искренняя нежность проявляется в аккуратных поглаживаниях подушечками больших пальцев по щекам, чтобы стереть слезы, в легкой вымученной улыбке, коротких поцелуях, оставленных на скулах и подбородке, шее, и просьбе снять свитер. На очередной вопрос «Зачем?» Чонгук отвечает: «Хочу расцеловать тебя полностью». Добавляет, что попросил Джина зайти позже, поэтому никто им не помешает. Тэхен соглашается, кивнув, снимает свитер, оставаясь в белой борцовке, надетой, чтобы покалывание вязанных ниток чувствовалось не так сильно. С каждым поцелуем, покрывающим шею и плечи, Чонгук мимолетно извиняется. Тэхен снова плачет, но Чон не останавливает: ему самому тяжело сдерживаться, эмоции слишком сильные, тяжело передать всё через прикосновения. Чон не замечает, как пробирается ладонями под футболку. Лишь ощутив, как сжался под ним истинный, он останавливается, боясь поднять глаза. Он зашел чересчур далеко, не так ли? Но Тэхен оказывается не против, просто удивлен. Получив от него кивок, Чонгук, наверное, весьма резко поднимает его майку, прося закусить края, чтобы не тратить время на снятие. Он выцеловывает грудь, солнечное сплетение, внутренне наслаждаясь вздохами сверху, спускается ниже, вновь поднимается, слегка дразня, но услышав хныканье, всё же утыкается носом в уже твердую ширинку. Теплое дыхание опаляет, ощущается даже через ткань, слюни уже текут по подбородку Тэ, он ёрзает, извивается, берет Чона за волосы, надавливая. — Не думал, что ты такой мальчик, — в Чонгуке просыпается давно забытое озорство, свойственное еще с малых лет. — Чон… Прошу. — Да, Лисёнок? — ехидно улыбнувшись, Чонгук теперь оказался напротив, смотря во влажные потемневшие глаза Тэхена. — Разденься тоже. Чон принялся медленно расстегивать пуговицы рубашки, Тэхен следил за каждым его движением, сглатывая. Слегка подкаченная благодаря отжиманиям грудь часто вздымалась, манила, Тэ тянулся руками, чтобы прикоснуться, но Чонгук лишь дальше отодвигался, пока не скинул вещь на пол, ослабив ремень на штанах. Помог стянуть Киму брюки, стараясь унять дрожь в руках, снова уткнулся ему в шею и сжал ладонью вставший член. — Это не так приятно, как ты думаешь, крошка. — Я в курсе, — выдохнул Тэ, непроизвольно толкнувшись бедрами в воздух, заставив Чонгука сжать сильнее и чуть согнуть руку в локте. — Настолько плохой мальчик? — Недавно читал пошаговую инструкцию. — Черт, — выдохнул Чон, потому что нить настойчиво тянула ближе, требовала продолжения как можно скорее. — Нужно тебя растянуть. — Я в курсе, — пыхтит Ким. Чонгук, влюбившись, осознал, что больше не может себя контролировать. Эти легкие поцелуи в щеку, прикосновения к локтям являлись жалкими попытками успокоить бешено бьющуюся в агонии красную нить, которая трепыхалась, словно рыба на суше, раздражая кожу и всё его существо. И теперь, выдавив на палец крем для рук Сокджина, осторожно проникая внутрь вмиг сжавшегося Тэхена, он восполнялся жизнью. Его легкие, казалось, принимали в себя гораздо более чистый воздух, глаза видели яснее, сердце билось чаще, а всё тело стало весить меньше. Двигая уже двумя, прося Кима расслабиться, целуя в шею, щеки, ловя его губы своими, Чонгук наслаждался. Упивался отдачей, как истинного, так и своей, неожиданной, всепоглощающей. — Ты точно готов? — заторможенно спрашивает, пока смазывает член кремом, смотря на Тэхена сверху вниз, надрачивая и ему, пока тот кивает. Его майка давно съехала вниз, закрывая ключицы, и Чонгук помогает снять её, чтобы оставить их обоих обнаженными — как бы банально ни звучало, не описывалась во многих фильмах и книгах — не только телом, но и душой. — Я сжег диссертацию, — вспоминает Чон, произнося это так, словно совсем не важно, что он уничтожил многолетние труды. — Как это? — Мне она больше не нужна, — склонившись над Тэхеном вновь, Чонгук разводит его ноги шире, поглаживая по щеке. — А что нужно? — Ты. Ничего больше. — Тогда возьми меня. Только позволь обнять. Первый толчок вызывает у Кима крик, возглас вперемешку с болью и обожанием, потому что Чонгук, не имея возможности сдерживаться, делает это резко, шипит от впившихся в спину ногтей Тэ, оставивших следы-полумесяцы. И старается дышать. Остановившись внутри Тэхена, слыша лишь пульсацию нити в левой руке от запястья до плеча, отдаленным уголком разума осознает, что плоховато растянул Кима, но тот просит продолжить, хоть и больно, а Чонгук эту боль как свою чувствует. Им, занимающимся любовью впервые, хватает нескольких минут беспорядочных толчков без определенного ритма, то быстрых, то чересчур тягучих, чтобы кончить. Тэхен делает это первым, сжав истинного крепче в объятиях и тугими стенками, позволяя Чону выходить и входить на полную длину, чтобы в конце концов запачкать белесой жидкостью простынь, оставив пару капель на его бедрах. — Как ты? — отдышавшись и заглянув в лицо соулмейта, спрашивает Чонгук. Он, не выпуская из своих рук Тэхена, ложится на бок, уткнувшись тому в шею. Усталость одолевает как-то сразу, снежным комом окутав его тело, и Чон начинает дремать, даже не дождавшись ответа. Тэ с улыбкой смотрит на него, круговыми движениями гуляет по коленкам, как давно мечтал, тоже прикрывает глаза и засыпает беспокойным сном, в котором ему чудится, что Чонгук на следующий день снова его игнорирует.