Не беда, что холода

Поначалу Германия злился: сперва на себя, после  на Россию, в конечном счёте, на них обоих, — но делать это долго, а именно: подпитывать злобу, — никогда не умел; не мог и теперь, потому, расхолодившись, лишь досадовал, не столько раздражённый от собственной уязвлённой гордости, сколько смирившийся — и так, в конце концов, пришёл, собственно, к последнему: смирению. Да, именно так: пришёл к смирению, — но не к тому, что тождественно саморазрушению — смирение, сроднившееся с отчаянием — и не к тому христианскому, что суть рабская покорность, но к смирению в его единственно истинном виде, не искажённом сознанием собственного бессилия и ошибочными толкованиями: смирению пред тем Великим, Необъятным, Непостижимым Абсолютом Бытия. Короче, пришёл к тому, что он слаб, как маяковская единица, голос которой тоньше писка, и что одному ему отношений не построить, сколь велика не была бы его инициатива. И ведь далась ему эта любовь! «Как будто бы железом, Обмокнутым в сурьму, Тебя вели нарезом По сердцу моему» А как он устал! И, тем не менее, измученный, вновь прилетел в Москву, вновь вошёл в чужую квартиру и, едва переступил порог, как «слова и слова, огнесловая лава». Больно, больно, больно. — Я и не думал… — Россия как начал, так и оборвался на полуслове, и взгляд у него был такой… вопросительный.

* * *

Теперь можно было, было пора. За одежду принялись медленно, будто бы в попытке отсрочить неотвратимое, но тщетно: сорвались почти сразу же и не то что нетерпеливые, но остервенелые — буквально — по большей мере только мешали друг другу. Соприкасались пальцами, цеплялись... Бестолково. С горем пополам избавились от жилета Германии, и Россию повело окончательно и бесповоротно: брюки немца держались на подтяжках. — У тебя взгляд такой… — жарко выдохнул Республика и только облизал свои пересохшие губы, как Федерация, наклонившись к его лицу, подхватил их своими, жёсткими и требовательными, и присосался, точно пиявка, вбирая чужой язык в свой рот. Его руки легли на плечи Германии и, прижав немца к стене, Россия медленно скользнул ладонями по его распалённому телу. Отстранившись от его губ, Федерация, не переводя дыхания, опустил голову на плечо Республики и, сдвинув его подтяжки, сжал в пальцах жёсткие бусины сосков, топорщащиеся через тонкую ткань рубашки. Германия жалобно всхлипнул и потянулся было к своей ширинке, но Россия грубо шлёпнул его по руке и, подняв голову, вовлёк в новый поцелуй, как бы извиняясь. Он сам расстегнул его брюки и, опустив руки на ягодицы, приподнял немца вверх. — Обхвати меня ногами. Как только он сделал это, Федерация приспустил резинку своих домашних брюк, прижимаясь членом к члену Республики.

* * *

Германия напряжённо думал: многое следовало критически осмыслить и осмыслить сейчас же, пока его голова всё ещё была пуста, лишённая каких бы то ни было мыслей после ранее пережитого оргазма. Россия, Россия, его бессердечный Россия… Впрочем, довольно! Раз уж он двинулся ему навстречу — кончено, и некуда ему теперь деться, да и Республика не отпустит — будет держать за руку, вести за собой, домой, навстречу покою и счастью, а иначе никак, ведь Федерация сам протянул ему руку, и... Всё на этом. Кончено, в самом деле. Примечания: «...он слаб, как маяковская единица» — речь идёт о поэме В. В. Маяковского «Владимир Ильич Ленин»: «Единица! — Кому она нужна?! Голос единицы тоньше писка» «Как будто бы железом, Обмокнутым в сурьму, Тебя вели нарезом По сердцу моему» — строчки из стихотворения Б. Л. Пастернака «Свидание» «слова и слова, огнесловая лава» — из поэмы В. В. Маяковского «Хорошо!» (3.)