Не беда, что холода

Как бы там ни было, отправной точкой этой истории стал август тысяча девятьсот тридцать девятого года и московский перрон — злополучные ли? об этом рассудит один лишь читатель — ну и пусть! А всё же, садясь в поезд, Германия надеялся: быть может, обойдётся… Не обошлось. Полнейшее отсутствие чувства юмора Третий Рейх, вполне закономерно, компенсировал исключительно благодаря иронии, правда, по возвращении из Москвы Германия по-сыновьи тонко ощутил: отец несколько переменился, и если бы он только знал, что это значит… Впрочем — узнал. Первым тревожным звоночком стало то, что утром следующего дня он не получил от отца ни единой конфеты (прежде подобного не случалось никогда). Вторым: Рейх отпустил его учителей. А вот третьего не последовало: отец выдал Германии тетрадь и чернила и сказал скучающим тоном уставшего учителя: — Тема сегодняшнего сочинения: «Мои московские ошибки». У тебя есть ровно час на его написание. Время пошло. Германия смутно помнил, как пережил этот час и как терзался после, весь остававшийся день; помнил только голос отца: — Время вышло. Помнил, как закрыл тетрадь и положил её перед ним, спросил: — Я могу идти? Ещё помнил, как отец, не обращая на него никакого внимания, ответил: — Да. Помнил, как вышел из классной комнаты, а дальше — ничего; пустота…

* * *

На следующее утро всё повторилось: Германия вновь не получил конфет, Рейх вновь отпустил его учителей. — Я проверил твою тетрадь, но не нашёл в ней сочинения. — Я не смог написать его. — Почему? — Я не понял темы. Отец смерил его тяжёлым взглядом. — В таком случае, нам следует обсудить её. Тебе есть что сказать? Германия отрицательно покачал головой. — Что ж, я подскажу, — очевидно издевался Рейх. — Твоя первая и главная ошибка — ты влюбился в Россию. Германии стало дурно: вспотели ладошки, к горлу подкатила тошнота, закружилась голова… — Это так? Он открыл было рот, но не смог выдавить из себя ни единого слова. — Я задал тебе вопрос, — всё продолжал напирать Рейх. — П-прости… — задушено просипел Германия: он из последних сил держался, чтобы не заплакать при отце. И если и были «московские ошибки», то лишь две… Первая: на глазах у всех вложить своё любящее сердце в ладонь России и, не прося ничего взамен, медленнее, чем следовало бы, отпустить его тёплую руку, сделать неуверенный шаг назад. Вторая: посмотреть на отца, тут же встречая его пронзительно-острый взгляд. Ведь Рейх, конечно, сразу же понял, в чём дело; попросту не мог не понять.

* * *

После завтрака Рейх подошёл к сыну и протянул ему руку — на ладони лежала большая шоколадная конфета. — Это тебе, бери, — он кивнул на неё, и Германия, полный сомнения, протянул было руку — тогда пальцы отца неожиданно резко сжались на его запястье, удерживая, — но прежде ответь мне: что ты нашёл в том оборванце? — Папа! — вспыхнул Германия. — Питаешь слабость к таким вот безродным щенкам? — Россия не… — Россия — сын Союза, и следует ещё хорошенько постараться, чтобы найти лужу грязнее этой. Впрочем, свинья везде грязь найдёт, — Рейх был непреклонен. — Русские — те ещё свиньи, и Россия, если ты не забыл… — Хватит… — взмолился Германия; точь-в-точь щенок, которому наступили на больную лапу. — Я никогда не позволю тебе путаться с русскими, тем более, с воплощением русских земель и нации. Понял меня? От услышанного у Германии задрожали губы, и он, неспособный сдержать навернувшихся слёз, конечно, заплакал. Разжав пальцы, Рейх отпустил руку сына и, присев на корточки перед ним, крепко обнял, ласково поглаживая по голове. — Не плачь, Германия. Ты — будущий мужчина, а мужчина должен быть сильным. Не плачь. И про Россию забудь. От этих его слов Германия, конечно, расплакался пуще прежнего, а Рейх всё также продолжал гладить сына по голове, будто бы это (в самом-то деле!) способно было хоть сколько-нибудь успокоить его.