Не беда, что холода

1

В последний августовский вечер особенно остро ощущалось, насколько всё и все полны напряжения; даже тёплым воздухом, до духоты густым и тяжёлым, было не надышаться. За городом, в полях, налившись золотом, каждый спелый пшеничный колосок устало клонился на морщинистую грудь матери-земли, что смиренно терпела и отдавала всё ради своих детей: и сынишки-колоска, и дочери-травинки; ещё, иссохшие под знойным полуденным солнцем, пьяно и остро пахли травы, скошенные на заре.... В городе же иначе: пахло свежей выпечкой, пивом, остывающими асфальтом и железом, резиной, велосипедной смазкой, совсем немного — машинами и ещё меньше — цветами. Снаружи — всё как всегда, совсем иначе — внутри: в квартирах и домах, в кафе и ресторанах, в пивных и борделях, в театрах и кино, в конце концов, в Рейхсканцелярии. Везде, на устах всей немецкой нации, — одно-единственное слово: война. К счастью ли, к несчастью, но обо всём этом Германия не знал и, не стань он на следующее утро невольным свидетелем отцовского разговора, не узнал бы. Впрочем, до того оставался ещё целый вечер... И ночь. После Москвы и «московских ошибок» отношения меж Рейхом и его сыном приняли подобие туго натянутого каната, потому за ужином, когда неосторожный взгляд Германии пересёкся со взглядом отца, мальчик спешно опустил глаза, лишь бы отвратить очередной невыносимо тяжёлый зрительный контакт. Благо, обошлось! И уже после ужина, лёжа в своей постели и размышляя над этим, Германия вдруг осознал: прежде яркие небесно-голубые глаза отца поблекли и выцвели до свинцово-серого, — и от этой мысли стало так неожиданно тоскливо... Всё-таки хорошо, что отвёл свои глаза, — точную копию отцовских, какими они были прежде, — всё-таки хорошо! Так, размышляя обо всём на свете и, конечно, очень много о России, Германия ещё долго не мог заснуть, а меж тем, наложив на его трепетное сердечко несрываемую печать первой любви, с чувством выполненного долга август тысяча девятьсот тридцать девятого года, робко касаясь горизонта рассеянными лучами заходящего солнца, необозримо огромным алым шаром катился тому навстречу, чтобы позже, разрывая густую синь вечернего неба, врезаться в ночную твердь и разбиться о неё, умереть; умереть и не узнать, что следующий день станет началом Второй мировой войны, умереть и не узнать...

2

Бешено вращалась злато-червонная карусель сентябрьских дней. События стремительно сменяли друг друга, и Германия едва ли мог уследить за этим, к тому же, отец по-прежнему не посвящал его в вопросы политики — лишь двадцать восьмого числа, в Москве, он узнал от России, пусть и в общих чертах, о том, что происходило и происходит в мире. Сегодня, например, Третий Рейх и Советский Союз подписывали договор о дружбе и границах, потому, как только внимание родителей оставило их, Германия и Россия, всецело предоставленные самим себе и друг другу, захватив из дому огромный шерстяной плед, колючий, но очень-очень тёплый, минуя сад, овражные бурьян и валежник, сбежали на озеро. Спустились к воде — бегом по пологому песчаному склону — постелили плед на траве и, завернувшись в него, тесно прижались друг к другу. — Не хочу, чтобы ты уезжал, — вздохнул Россия, и его горячее дыхание обожгло щёки и губы Германии, настолько близко были их лица. — Я так скучал по тебе, и теперь ты здесь, со мной... — он заключил его в объятия, погладил по остро выпирающим лопаткам и мягко поцеловал в губы. — Я тоже очень скучал по тебе, — тепло улыбнувшись, ответил Германия, и Россия — точно только и ждал, что этих его слов — со всей полнотой чувств расцеловал чужое лицо, не оставляя на нём ни единого нетронутого миллиметра. Его горячие ладони приподняли рубашку Германии, легли на его бока, щекотно скользнули к бёдрам в неуклюжем подобии ласки, и, опустившись, Россия прижался щекой к его мягкому животику. Это смущало, но притом было так приятно... Россия поцеловал его под рёбра и, приподняв лицо и глядя в глаза напротив, беззвучно сказал, двигая одними лишь губами: «Я люблю тебя». Руки Германии обняли его голову, и, потянув Россию вверх, он тихо ответил: «Я тоже люблю тебя» — и влажно прижался своим приоткрытым ртом к его. Глаза РСФСР забавно округлились: так они ещё не целовались... И, прежде чем он успел предпринять что-либо, Германия уже отстранился, хитро улыбаясь ему. — Это был какой-то нечестный приём, — нахмурившись, заключил Россия, — а ну-ка повтори! И Германия, конечно, повторил... Раз, второй, третий, пока они оба не остались довольны... Примечания: предельно кратко о русско-германских отношениях в сентябре 1939 года: 1 сен­тября — начало Второй мировой войны; 3 сентября — через Шуленбурга (посол Германии в СССР) Риббентроп шлёт в Москву телеграмму, в которой предлагает Молотову обсудить вопрос о выступлении РККА в Польшу (в соответствии с секретными протоколами к пакту о ненападении); 5 сентября — вежливый отказ Молотова; 9 сентября — Шуленбург получает телеграмму о необходимости возобновить обсуждение с Молотовым; 10 сентября — СССР всё ещё сомневается, но начинает частичный призыв запасных «поскольку германо-польская война принимает угрожающий характер и требует мер по обороне страны»; 17 сентября — РККА выдвигается в Польшу; 20/21 сентября — советско-германские переговоры (установлена линия меж армиями); 28 сентября — в Москве подписан договор о дружбе и границах (в русском варианте) или договор о границах и дружбе (в немецком варианте: Deutsch-Sowjetischer Grenz- und Freundschaftsvertrag).