Не беда, что холода

Mir träumte, du lägest im Grab… Heinrich Heine

Первое: предчувствие катастрофы. Сперва — как это обычно бывает — вроде бы беспричинная тревога перед чем-то смутным и оттого особенно волнительным, раздражающим, точно приступы кашля, когда воздух, попадая в глотку, щекочет воспалённые слизистые; после — пугающая убеждённость в неотвратимости грядущего потрясения (без элемента смирения пред ним); наконец — ужас, парализующий плоть и дух, вроде: «Вот я — обвязан, окован Пристальным глазом змеи очковой <…> Глазом змеи очковой Я очарован». Второе: звук, похожий на выстрел из игрушечного пистолета, грянувший в предельно напряжённой тишине как гром средь ясного неба. Третье: «божественное откровение» — болезненный укол интуиции, что не отрезвляет и не проясняет сознания, омрачённого страшащими предчувствием и звуком, но усиливает их действие на пусковой механизм внутреннего преодоления, направляет навстречу мрачной неизвестности, аккурат в её призывно распахнутые объятия. Германия не помнил, как оказался возле отцовского кабинета, но помнил, с каким тяжёлым сердцем взялся за дверную ручку, помнил, как его мокрая ладошка соскользнула с неё в первый раз, как мелко задрожали пальцы — после, когда он потянул ручку на себя, и уже не просто чувствовал — понимал: случилось нечто ужасное, непоправимое, — и в следующий миг, когда открылась дверь и он перешагнул порог кабинета, что-то внутри него резко оборвалось — раз и навсегда. Мгновение — всего одно мгновение! — ничтожная крупица времени, но как легко и беспечно она разрушает миры, на создание которых были потрачены многие годы тяжёлого, изнурительного труда! И одного такого мгновения с лихвой хватило для того, чтобы разрушить хрупкий синкретический мирок Германии, не успевший разделиться на мир внутренний и внешний. И он — ещё совсем ребёнок, застывший на месте, что со временем стало бы их стыком, не мог, не хотел верить своим глазам: отец — его любимый человек, родной, единственный… Этого попросту не могло быть! — Папа! Папочка! — он подбежал к нему, упал на колени, обнял ещё тёплое тело, пачкая руки в чужой липкой крови, и нервно зачастил: — Не умирай, пожалуйста, не умирай! Папа… Папочка… Я так люблю тебя! Я буду послушным, хорошим, самым лучшим… Только не умирай… Пожалуйста, папочка! Пожалуйста! Германия судорожно цеплялся за ткань его кителя, обнимал окровавленный живот, целовал отцовские скулы, плакал… Он слышал шум крови в голове, что больно стучала по вискам, и даже будто бы голос Третьего Рейха: «Meine Liebe wird dich ewig tragen, du wirst nie mehr allein sein», — но как неестественно, как отдалённо и тихо звучал он… А после — чей-то душераздирающий крик — лишь спустя время Германия понял: кричал он сам, — и казалось, что пронзительный монотонный звон в его ушах, медленно преображаясь, становится скорбной музыкой — то была апокалиптическая песнь его умирающего мира; светлый рассказ о детстве и первой любви, безжалостно перечёркнутый Войной и Смертью. Примечания: «Mir träumte, du lägest im Grab…» Heinrich Heine — если переводить дословно: «Мне приснилось: ты лежишь в могиле...» — стихотворение Генриха Гейне с оригинальным названием «Ich hab' im Traum geweinet» (в примечаниях выше была указана музыкальная композиция, в которой стих Гейне положен на музыку Шумана) «Вот я — обвязан, окован Пристальным глазом змеи очковой <…> Глазом змеи очковой Я очарован» — строчки из стихотворения В. Я. Брюсова «Meine Liebe wird dich ewig tragen, du wirst nie mehr allein sein» — строчка из песни Unzucht — Meine Liebe, в переводе: «Моя любовь будет нести тебя вечно, ты больше никогда не будешь одинок»