Не беда, что холода

Германия не помнил, когда и кто нашёл его, и что было до появления СССР, послужившего стимулом краткому проблеску его сознания; всё, что он запомнил тогда — тяжёлый взгляд Советского Союза, его горячие жёсткие ладони, крепкие объятия и обещание: «Всё будет хорошо». Этот человек... Неловко уцепившись вмиг закосневшими пальцами за рукава его кителя, Германия несмело приобнял чужие широкие плечи и, кажется, впервые за многие годы задумался над тем, как тесно, должно быть, Союз был связан с Рейхом. Ведь для их столь частых встреч наверняка имелась хотя бы одна причина личного характера, и если это в самом деле было так... Пальцы Германии сжались крепче, и, прежде чем выпасть из реальности и вновь окунуться в мрачное забытье, на краткий миг он предельно отчётливо ощутил свою связь с Советским Союзом, кем бы он не приходился Третьему Рейху... Неважно! Теперь это — как и всё прочее — осталось в прошлом; в настоящем же и будущем было одно лишь забытье, подобное затяжному прыжку с трамплина, где повреждённое сознание Германии решило отключиться на моменте погружения, и теперь, точно из-под толщи воды, он с божественным равнодушием наблюдал за тем, что происходило вокруг него: всё было прочно связано с ним, многое было подвластно ему, но он, вынужденный довольствоваться скромной ролью стороннего наблюдателя, оставался безучастен ко всему и всем. А жизнь — такая мрачная и скорбная, точно похороны самой себя, — всё продолжалась. Каждый день было одно и то же: Россия водил Германию в туалет, в ванную, в спальню, гулял с ним выгуливал его в саду и на озере, кормил с ложечки, укладывал на кровать, усаживал в кресло или на свои колени, гладил по голове и по рукам, переплетая свои пальцы с его; говорил о чём-то, зная, что не получит ответа, и, притягивая голову Германии, целовал его макушку и щёки; целовал его руки, а после плакал, очень много плакал, но... С годами Германия начал понемногу приходить в себя: это началось в конце мая тысяча девятьсот сорок девятого года, с провозглашением ФРГ, и с каждым днём его состояние становилось всё лучше, потому в начале октября, к провозглашению ГДР, он был почти в порядке, и тогда же, в один из октябрьских вечеров, произошёл «коренной перелом» в его отношениях с Россией. Завернувшись в одеяло, Германия лежал в своей постели, вперившись невидящим взглядом в потолок, и в голове его, то бешено бросаясь на стенки черепной коробки и больно ударяясь об оные (так, что остро покалывало в висках и затылке), то прилипая к ним, бесчинствовала, лишая сна, одна-единственная мысль: скоро он вернётся домой, — а потому, когда спустя некоторое время бесшумно открылась дверь его спальни — на пороге стоял РСФСР — и так же бесшумно закрылась, Германия не обратил на это ровно никакого внимания. — Отец сказал, что завтра ты возвращаешься в Берлин, — присев на край его постели, начал Россия. — Это правда? Повернув голову набок, Германия коротко посмотрел на чужое лицо и, вновь подняв взгляд к потолку, ответил: — Это правда. Повисло молчание. РСФСР нахмурился, стиснул челюсти до ощутимой боли в коренных зубах, сжал руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и, тяжело вздохнув, спросил: — Почему? А как звучал этот хриплый, полузадушенный голос! Точно незримая рука, сомкнувшись на чужом горле, крепко сдавила его в пальцах, не позволяя глотнуть воздуха, тем более, протолкнуть его вглубь горящих, судорожно сокращающихся лёгких. А нотки, какие нотки проскользнули в этом его вопросе! Какая горечь и какая тонкая, пронзительно-острая боль, иглой вошедшая в самое сердце! Да... Если бы животное, преданное человеком, могло говорить, его «почему?» звучало бы точно так же. Германия устало прикрыл глаза, и тогда ладонь России (на удивление прохладная) легла на его ладонь и, погладив чужое узкое запястье, он вдруг спросил: — Скажи... Ты больше не любишь меня? — Я... Я не знаю, — честно признался Германия, но сил на то, чтобы сказать это, глядя в глаза России, не нашёл. Услышать такой ответ было очень, очень больно; во сто крат больнее, чем допустить мысль о том, что подобное вообще возможно. Рука РСФСР выскользнула из чужой ладони, и, закинув ноги на постель, он в одно ловкое движение оседлал бёдра Германии. — Но я люблю тебя! — склонившись к его лицу, выпалил Россия и, крепко прижавшись к губам напротив, прокусил нижнюю, с лёгкостью проникая языком в чужой тёплый влажный рот, поглаживая скользкий неподатливый язык Германии, — это не было похоже на то, как они пробовали целоваться в далёком тысяча девятьсот сороковом, однако главным было даже не это, а откровенная грубость РСФСР: он насильно целовал Германию, вылизывал его рот, до крови жадно кусал его губы, но... То было лишь началом. Больно сжав плечи Германии в пальцах, Россия нехотя отстранился от его влажного кровящего рта и, скользнув по любимому лицу полуживотным взглядом, равно жадным и ласковым, — голодным обожающим взглядом, — облизнулся. Приподнявшись, он резко сдёрнул одеяло с Германии и, отбросив его к стене, прильнул к чужому тёплому телу. — Я люблю тебя, — губы РСФСР мокро коснулись его шеи и, присосавшись к ней наподобие пиявки, Россия вдруг вжался в пах Германии своим твёрдым пахом, инстинктивно потираясь о него — это оказалось неожиданно приятно, и, опустив лицо в перекат чужого плеча, РСФСР повторил: вскинул бёдра, проехался пахом по его промежности, толкнулся. — Хватит, — прошептал Германия и попытался было отползти от России, но тут же оказался прижатым к постели весом его тела. Перехватив дёрнувшиеся было руки Германии, Россия зафиксировал их над его головой, скрестив чужие узкие запястья, сам же вновь вильнул ягодицами, грубо толкнувшись промеж ног немца. — Прекрати! Германия попытался спихнуть его ногами, но тем самым лишь подался навстречу движениям РСФСР, теснее прижался к нему. Неприятная кривая улыбка исказила лицо России и, склонившись к губам Германии, он начал вновь целовать его. Одновременно с этим пальцами свободной руки РСФСР больно сжал чужое мягкое бедро, отчего Германия резко дёрнулся в сторону, оставляя на его скуле влажный след от губ. — Уйди, пожалуйста, уйди... — И всё-таки... — горько усмехнулся Россия, — ты больше не любишь меня... — и резко укусил его в плечо. Германия дёрнулся, закричал от боли, но РСФСР не разжал челюсти, наоборот, ещё крепче вцепился зубами в его кожу, бёдрами продолжая грубо толкаться вперёд, и, едва он коснулся резинки чужих трусов, очевидно, намереваясь избавиться от них, как дверь спальни резко распахнулась и внутрь ворвался Советский Союз. — Россия! — прорычал он, и, только РСФСР разжал челюсти, как отец схватил его за шиворот и, резко дёрнув сына на себя — так, что затрещала тонкая ткань его ночной рубашки, — швырнул Россию на пол. — Будь уверен: ты ещё ответишь за это. Подняв Германию на руки, СССР вышел из комнаты, и, лишь когда дверь за ними закрылась, РСФСР вдруг с ужасом осознал: он сотворил со своим любимым нечто непростительное, непоправимое, и если бы не отец... Кто знает, что ещё случилось бы! Слава Богу, он успел... Слава Богу!

* * *

И уже после, в своём кабинете, усадив Германию в кресло, Советский Союз вдруг достал из шкафа бутылку водки и стопку и, до краёв наполнив её, поставил ту перед парнем. — Пей, — приказал он, — тоном, не терпящим возражений, — и Германия, конечно, выпил, тут же скривившись. — У меня есть кое-что для тебя, — СССР достал из кармана небольшую чёрную коробочку и вложил её в чужую ладонь. — Это?.. — Железный крест твоего отца. Теперь твой. Не сразу — крупная дрожь в пальцах не позволяла, — но Германия открыл коробочку, шумно выдохнул и, прикрыв глаза, прошептал: — Спасибо. Ободряюще похлопав его по плечу, СССР отошёл к двери. — Переночуешь здесь, на всякий случай запру тебя на ключ. — Хорошо, — согласился Германия. — И... — Союз обернулся. — Спасибо за всё. — Глупый немец... — беззлобно усмехнулся он и, покачав головой, вышел из кабинета. Примечания: небольшая историческая справка: 23 мая 1949 года — провозглашение Федеративной Республики Германии (ФРГ) на территориях американской, британской и французской оккупационных зон. 7 октября 1949 года — провозглашение Германской Демократической Республики (ГДР) на оккупационной территории Советского Союза в качестве ответной меры после создания ФРГ.