Не беда, что холода

Schönheit vergeht wo bist du nur

Точно усталый ФРГ, присыпающий холодный штоллен остатками сахарной пудры, редкий снег лениво присыпал собою европейский Вавилон, медленно (как это было и год, и два назад) срастающийся по уродливому шву Берлинской стены. Было тяжело, но и легче не стало: утром Германии звонила невменяемая Москва и, пьяно спотыкаясь через каждое слово, просила сегодня же приехать на похороны Союза — Республика отказался и, стоило только нащупать рычаг телефона нервно подрагивающей рукой, сразу же повесил трубку. Затем, путаясь в шнуровке ботинок и пуговицах пальто, он выбежал из дома, поймал такси и уехал за билетами на следующий же утренний рейс в РФ — так Германия вновь оказался внутри этого заколдованного круга: снова Россия и снова Москва, разве что теперь был декабрь тысяча девятьсот девяносто первого года, ознаменовавшийся развалом СССР. Европа и Америка, конечно, дружно праздновали и, надрывая глотки, орали, вроде: «У вас так падало и гремело, что потряхивало даже нас»; некоторые особо «остроумные», к тому же, ещё и острые на язык, насмехались: «Это Берлинская стена упала на коммунизм, вот он и не выстоял». И Германии… было невыносимо тошно слышать всё это. Да, Советский Союз не был идеальным государством, но что это вообще за зверь такой — Идеальное Государство? Утопия, два слова, ласкающие слух отщепенцев общества, не более того. И вот она — ирония, которую так любил Третий Рейх: Союз и сам был отщепенцем; отщепенцем, стремившимся стать Идеальным Государством. И если теперь в самом деле стоило винить его в чём-нибудь, то лишь в том, как он добивался своего, но винить его за веру… Это было дико, это было смешно, вроде: «Другие верят в Бога, Он верил в облака, И все в округе строго Бранили чудака, И верой непристойной Друзей он огорчал, А он им со спокойной Улыбкой отвечал: «Садовник в розу верит, А роза в мотылька, Волна морская в берег, А я вот — в облака». … Итак, Москва, Союзов дом и ФРГ на его пороге, а напротив РФ — взрослый, независимый, но самое главное — незнакомый, чужой. Он переменился внешне: стал выше, тоньше, бледнее и, отмеченный какой-то особой хворой красотой, во сто крат прелестнее; впрочем, переменился и внутренне — это Германия понял с первого же взгляда в его глаза. О, глаза России всегда были глазами особого толка! Серые и невзрачные, в действительности они могли сравниться разве что со ртутью, — тот же цвет и тот же яд, — но теперь… Они поблекли и стали совсем светлыми, едва ли не белёсыми. Чужие... Чужой... — Ты опоздал, — хлёсткий упрёк от Федерации, едва ли заслуженный Республикой, но с нарочитым пренебрежением брошенный в его адрес, позволил ФРГ предельно ясно понять: ему здесь не рады. — Я бы и не успел, — раздражённо парировал Германия. На минуту меж ними повисло гнетущее молчание. Наконец, РФ спросил: — Ну и зачем ты здесь? Республика шагнул вперёд, рассчитывая, что Россия сделает шаг назад, но тот продолжил стоять посреди дверного проёма, и, если бы не скорость реакции, в следующее мгновение ФРГ наверняка столкнулся бы с ним. — Я приехал к тебе. — Не помню, чтобы приглашал тебя. — Нам… — начал было Германия, но осёкся и, досадливо прикусив внутреннюю сторону щеки, исправился: — Мне нужно поговорить с тобой. Федерация смерил его тяжёлым снисходительным взглядом и нехотя посторонился, пропуская Республику в дом.

* * *

— Я не понимаю! — вспыхнул ФРГ. — И никогда не поймёшь, — издевательски усмехнулся РФ. — Да что, чёрт возьми, произошло с тобой? — медленно, но верно, Германия приближался к точке кипения. Так хотелось наброситься на Россию, схватить его за плечи и хорошенько, основательно так встряхнуть, чтобы он наконец пришёл в себя, или… От души съездить по его самодовольной роже, стереть с неё эту гадкую усмешку. Республика чувствовал: ещё немного, и его начнёт колотить в дрова. — Со мной? Со мной всё в порядке, как видишь. Молодой, свободный— — Ты сам-то веришь в это? Федерация зло стиснул челюсти, и под скулами его, не то дрожа, не то пульсируя, заходили желваки. — Напомни, зачем ты приехал? — Чтобы поговорить с тобой. — В таком случае, можешь уезжать. Я не желаю продолжать— — Я не уеду ни с чем. Не в этот раз. — Ну и что это значит? А это больнее, чем он думал… Такое вот отношение РФ, точно отрицание: тридцать девятый? сороковой? сорок первый? пять лет жизни под одной крышей, в этом самом доме? — ничего не было, нет и не будет, Германия, смирись и возвращайся к себе. Как жестоко! «Ты жесток жестокостью ребёнка — от непонимания жесток…» — Каким ты стал… — Я всегда был таким. — Нет. — Ты никогда не знал меня, — резко ответил Россия. Пусть так, пусть лицо Республики — втайне по-прежнему любимое Федерацией — исказилось гримасой боли, пусть… Это было всяким лучше, чем вновь сблизиться с ним и утратить контроль над собой, стать мягким, тёплым и податливым, точно пластилин, разогретый в руках, или ещё хуже: вспыхнуть страстью, оголиться каждым нервом, испытать ни с чем не сравнимое чувство, возникающее, когда граница меж удовольствием и болью, стремительно истончаясь, исчезает вовсе. Нет! Вернуться к этому сейчас, не простив себе сорок девятого года… РФ не мог, не смел этого! — Врёшь… Ты врёшь мне. — Тебя не было рядом больше сорока лет, а теперь ты врываешься в мой дом, в мою жизнь, говоришь о том, что знаешь меня, обвиняешь во лжи. Это смешно. — Тогда почему ты не смеёшься? — Мне не весело. Давай закончим на этом. Раздосадованный, ФРГ больно прикусил внутреннюю сторону щеки, прикрыл глаза и, сделав глубокий вдох, медленно выдохнул. — Почему? — вернув взгляд к России, спросил он. — Что почему? — Почему ты не хочешь нормально поговорить со мной? — Германия… — Хватит! — сорвался он. — Хватит… Если бы ты знал, как тяжело мне было все эти годы— — Тяжело? — ядовито усмехнулся Федерация. — Да ты жил, как у Христа за пазухой! — Меня рвало на части! — Но справился ведь? Республика покачал головой, нахмурился и горько улыбнулся. Опустив взгляд на свои руки, сцепленные в замок, он прикрыл глаза и, сделав глубокие вдох и выдох, тихо спросил: — Зачем ты так? РФ скривился, прицокнул языком, ответил: — Ты был свободен все эти годы. Да, стоял на задних лапках перед отцом и США, но был свободен. ФРГ и ГДР… Ты был воплощением двух государств! А что было со мной, знаешь? Я был всего-навсего республикой! Без собственного руководящего партийного аппарата, без министерств, без ведомств! Они были у всех, у всех, кроме меня, понимаешь? А столица… Москва — столица Советского Союза! Я делил с отцом всё! Был финансовым и сырьевым донором для других республик! Уязвлённое самосознание россиян… Да что ты знаешь об этом? Что ты знаешь обо мне?! — Я… — Ты! — Россия резко поднялся на ноги, приблизился к креслу, в котором сидел Германия, и, упёршись руками в подлокотники, навис над ним. — Уезжай, — склонившись к его уху, прошептал Федерация. — Уезжай, пожалуйста, — повторил, опустив голову в перекат чужого плеча. — Уезжай… — Дурак, — вздохнул Республика, — какой же ты дурак… — и несмело приобнял его, ласково поглаживая по напряжённым плечам. И пусть сейчас РФ прогонял его, ФРГ твёрдо знал, что

Liebe besteht nicht nur für Stunden Ein Herz zerreißt nicht in Sekunden

Примечания: небольшая историческая справка: 1955 год — визит Конрада Аденауэра в Москву (установлены дипломатические отношения меж СССР и ФРГ). август 1961 года — возведена Берлинская стена. 1970 год — московский договор меж СССР и ФРГ (нерушимость границ и отказ от территориальных претензий). 9 ноября 1989 года — демонтирована Берлинская стена. 3 октября 1990 года — ГДР вошла в состав ФРГ (объединение Германии). 25 декабря 1991 года — РСФСР становится РФ. 26 декабря 1991 года — прекращение существования СССР. «Schönheit vergeht wo bist du nur» и «Liebe besteht nicht nur für Stunden Ein Herz zerreißt nicht in Sekunden» — строчки из песни Heldmaschine — Nachts am Kanal, в переводе: «Красота исчезает там, где есть ты» и «Любовь выдерживает не только часы, сердце не разрывается в секунды» соответственно «Другие верят в Бога, Он верил в облака, И все в округе строго Бранили чудака, И верой непристойной Друзей он огорчал, А он им со спокойной Улыбкой отвечал: «Садовник в розу верит, А роза в мотылька, Волна морская в берег, А я вот — в облака» — стихотворение Мориса Карема «Ты жесток жестокостью ребёнка — от непонимания жесток…» — строчки из стихотворения Вероники Тушновой «Гонит ветер туч лохматых клочья…» «Меня рвало на части!» — говорит ФРГ, и РФ отвечает ему: «Но справился ведь?» — здесь наплевательское отношение России можно объяснить тем, что он и сам столкнулся с подобным: «война законов», центробежные процессы в РФ 90-х… Думаю, понимаете «…А что было со мной, знаешь? Я был всего-навсего республикой! Без собственного руководящего партийного аппарата, без министерств, без ведомств! Они были у всех, у всех, кроме меня, понимаешь? А столица… Москва — столица Советского Союза! Я делил с отцом всё! Был финансовым и сырьевым донором для других республик! Уязвлённое самосознание россиян… Да что ты знаешь об этом? Что ты знаешь обо мне?!» — здесь Россия должен был донести до Германии следующее: «РСФСР во многом управлялась союзными государственными органами, она не имела своего руководящего партийного аппарата, своих министерств и ведомств, таких, например, как министерства путей сообщения, государственной безопасности. Сторонники движения за суверенитет России считали, что самоосознание россиян было уязвлено ещё и тем, что недовольство национальных регионов часто направлялось против России и русских, хотя в то время РСФСР для многих союзных республик являлась финансовым и сырьевым донором» (из «Истории России» В. С. Измозика и С. Н. Рудника), но вышло смазано Кстати, процесс объединения Германии тоже прошёл не очень-то гладко. Я не буду расписывать это (существует множество статей и прочее, поэтому если вам интересна эта тема, вы без труда найдёте информацию по ней), но удержаться от рекомендации «Германия, климакс» за авторством Патрика Зюскинда не могу ;)