"Спасти сержанта Барнса" или как искупить вину

— Ты проведешь над ними эту работу, — Василий Карпов, молодой активист Гидры, пытался угрожать, нависая надо мной, когда я заполняла какие-то бумаги. — Иначе я отдам тебя на растерзание твоим же экспериментам. Мне, конечно же, надо было воспринимать эту угрозу серьезно, но, по правде говоря, я бы очень хотела увидеть слом системы господина Карпова, когда Солдат откажется выполнять его приказы в моем присутствии. Этот псих хотел, чтобы я проделала то же, что и с Активом, только с его группой, которую Карпов собрал сам. Он видел его в действии и хотел больше власти, больше силы. Все они таковы — чертовы самовлюбленные эгоисты. Если сначала я шла сюда в науку, думала, что они поддерживают желание ученых сделать мир лучше, то по итогу мне запудрили мозги своим крутым планом по разработке сверхчеловека. Ну, а раз впряглась, то, будь добра, доведи свою работу то того конца, который нас удовлетворит. Черт! Хрена с два вам теперь, выродки. — Вы хотите собрать элитный эскадрон смерти? — я отъехала от своего стола и с вызовом посмотрела на Карпова. — Они же отборнейшие головорезы Гидры. И это до сыворотки! Я знаю, чего вы хотите! Внедрение, ликвидация, дестабилизация — они за ночь устроят государственный переворот и не поймешь, откуда прилетело! Я не буду этого делать без приказа сверху! — мой голос прокатился по кабинету. Мощный кулак Карпова впечатался в стену. Зазвенели пробирки с образцами, стоящими под замком слева от меня. Солдат, сидевший в состоянии полусна с зондом в носу, вяло приподнял голову. Конечно же я не стала никому сообщать, что сохраняю свой образ резервным в программе, именно поэтому он периодически на меня реагировал. Главное, чтобы этого не заметил Карпов. — Ты пожалеешь об этом, — с ненавидящим шипением ответил мне мужчина. Развернувшись, он почти строевым шагом двинулся вон из кабинета. Что ж, я уже давно обдумывала, как поступить, как уйти, чтобы все прошло гладко. И решение пришло ко мне достаточно давно, но я все равно хотела оттянуть этот момент как можно дальше. Не понимаю, что держало меня здесь так долго. Программу я довела до того состояния, когда больше никто не полезет к Активу в голову, отдала все инструкции наверх, но все равно, словно якорь, который не давал мне сдвинуться с места, что-то глубоко в груди удерживало на этой базе. А Карпов, хоть и недавно в Гидре, уже имел определенный авторитет. И при некоторых обстоятельствах действительно мог положить мою голову под летящую гильотину. Видимо, мне больше ничего не оставалось, кроме как воплотить задуманное. Несмотря на то, что по факту Солдат был готов к полевым работам, по приказу сверху я тестировала возможность загрузки в его голову различных знаний, языков и навыков. Тренировки Зимнего Солдата бывали публичными, иногда проходили с новобранцами Гидры. Нередко там использовалось настоящее оружие, чтобы проверить, как Актив применяет знания в поле, а молодые бойцы сразу привыкали к ощущению смерти, дышащей в затылок. Если кто-то погибал посреди тренировки, его выносили и отправляли в реку, выбрасывая из седьмого выхода. По поводу тел никто не беспокоился. Обычно избавлялся от них не кто иной, как сам Зимний. Однако в нескольких метрах был пожарный выход номер шесть, он вел к оврагу, куда при половодье сливалась вода из близлежащей реки. Сейчас там было пусто. Этим я и планировала воспользоваться. Без промедления я встала из-за стола и подошла к полусонному Активу. Снизив дозу седативных, я обратилась к нему, глядя в глаза: — Солдат, — он поднял на меня уже менее мутный взгляд. — Когда я буду присутствовать на твоей боевой тренировке, ты должен по ошибке выстрелить в меня не учебными патронами, прямо в сердце. Ты сам избавишься от моего тела: вынесешь из здания и сбросишь в овраг около шестого выхода. Приказ ясен? — Никак нет, — бровь Актива дрогнула. Так не должно быть. — Приказ нарушает директиву безопасности куратора. Задача: защита ценой жизни. — Солдат, — я касаюсь щеки сержанта, провожу рукой по шее и сжимаю плечо. — Приказ состоит в том, чтобы выстрелить, а не убить. Произведи корректировки в рапорте: по твоим данным ты вынесешь труп. Фактически — это будет не так, но никто не должен будет узнать об этом. Куратор будет мертв согласно рапорту, но жив по факту. Думаю, ты слышал, что мне угрожали и не раз. — Так точно, мэм, — ответил он сдавленно. Я вновь сжала его плечо: — Приказ принят? — мой голос звучал мягко, вкрадчиво. Безопасно. — Так точно, — подтвердил Солдат глухим ровным голосом. — Спасибо, — проведя ладонью по его колючей щеке, я добавила, — и постарайся не умереть. Следующее утро началось с раннего подъема. Ввиду ограниченности персонала на базе мне пришлось провести очередной медицинский осмотр новобранцев. Не все после тренировок с Активом были готовы нести службу в полях: кто-то отправлялся на бумажную работу, кто-то — в караул, а кто-то — уничтожался. Печально, конечно, было принимать такие решения, но они знали, куда идут и в какую лотерею играют. Из тридцати человек к полевой тренировке были готовы всего десять, но это не значит, что она отменялась. Это значит, что сегодня Зимний Солдат наставит им больше синяков, сломает больше ребер и носов. И значит, что именно сегодня я покину московскую базу Гидры. Я сидела на привычном мне месте: стена у выхода, на высоте второго этажа, чтобы если что, сбежать одной из первых, делала для себя пометки слабых мест новичков, вносила какие-то коррективы по социализации Актива в перерывах между заданиями, в общем выполняла привычную мне работу. Тренировка из физической плавно перешла в стрелковую, и я постаралась придать себе наиболее спокойный вид. Надеюсь, на кожные покровы над сердцем моя приобретенная способность тоже распространялась. Иначе эта смерть будет вовсе не липовой. Нет, скальпелем и разными подручными средствами я уже проверила все свое тело, но пуля. Черт знает, как я это переживу. Солдат даже не глядел на меня, но я была уверена, что в нужный момент он сделает все, что нужно. Постепенно из стрельбы по мишеням группа переместилась на рабочий полигон с укрытиями, новобранцам выдали оружие с красящими пулями, а Солдат же остался при своей обновленной винтовке. Я встала в полный рост и оперлась на перила ограждений, потому что не могла разглядеть всех движений большинства начинающих бойцов — чуть позже в отчете это действие назовут моей роковой ошибкой. Стрельба не прекращалась: кто-то выбывал, кто-то качественно прятался, когда в определенный момент на полигон зашел Актив. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Пули Солдат ловил рукой, закрывая жизненно важные органы. Просчитывая шаги новобранцев наперед, он с легкостью выдавал очереди выстрелов четко по касательной вдоль тел новичков, потому что у него не было задачи убить — лишь задеть. Касание пули приравнивалось к смерти в бою. Новобранец выбывал. Актив был готов выстрелить в очередного бойкого юношу, который сидел ко мне спиной, как вдруг шарик с краской кого-то из новичков попал ему по винтовке. Дуло будто сдвинулось буквально на несколько сантиметров, но пуля вылетела четко в меня, стоящую заметно выше всего происходящего. Безусловно, я знала, что меня она не убьет. Но пакет с кровью был заранее спрятан под блузку. Мгновение, и я упала с перил вниз, на полигон. Загорелся красный свет, означающий экстренное завершение тренировки. Ко мне подбежало три охранника, готовые броситься на помощь, но как будто это не я несколько месяцев тренировалась долго не дышать и замедлять пульс. Один из них пытался прощупать запястье и шею, но, конечно же, ничего не нашел. В зал влетел Ламсдорф. Ох, прости, дорогой Эрик, что тебе придётся это пережить. — Мертва, — коротко бросил ему охранник. Химик в панике ощупывал интенсивность кровотечения, которого уже не было, потому что пакет закончился, но он посчитал, что всему виной остановившееся сердце. Да, Ламсдорф, хорошо, что реаниматолог из тебя хреновый. Он, как и охрана, не нашел пульс. — В морг ее, — с горечью в голосе приказал наконец Эрик. — Готовьте крематорий. — У меня приказ избавляться от тел на полигоне, — подал голос Зимний Солдат. — Молчать, — заклокотала ярость в голосе Эрика, — она достойна лучших похорон, чем выбросить ее в реку. — У меня есть приказ избавляться от тел на полигоне, выбрасывая их в реку, — все прекрасно знали, что бесполезно спорить с ним, но Ламсдорф неумолим. — Она не новобранец и не солдат, с ней твои приказы не работают, — Эрик встал перед Солдатом, глядя в упор. — Руки прочь. Жаль, что не увижу этого в живую, но, судя по хрусту костей, Актив сломал Ламсдорфу руку и вывернул плечо. Тот, конечно, быстро регенерировал, но боли это не уменьшало. Охранники даже не пытались спорить с этой машиной для убийств, что очень кстати. Ледяная рука подхватила меня под голову, человеческая — под колени, и уверенным быстрым шагом Зимний Солдат понес меня вдоль коридоров, насквозь пропахших сыростью. Он с ноги открыл выход номер шесть, вышел из двери и спрыгнул в овраг. Здесь камеры нас не увидят — глубина оврага метров пять. Солдат мягко положил меня на землю, а я уже приходила в себя: привела в норму пульс, дыхание и сознание. Я кое-как встала на ноги, опираясь на Солдата. — Солдат, запомни, — я смотрела ему прямо в глаза, — я мертва. Ты вынес меня через выход номер семь и сбросил в реку. Ты видел это своими глазами, видел, как я утонула, ты слышишь меня? — Так точно, — Актив кивнул. — Ты никому никогда не скажешь, что сделал на самом деле, тебе ясно? — он повторил свою фразу. — Солдат, — я все же решилась сделать это, сломать его, — я приказываю запустить протокол медленного самоуничтожения. С каждым обнулением программа постепенно должна выпускать из подсознания сержанта 3257 Барнса. Если что-то будет не так, найди меня. Я буду в... — я задумалась. Где я смогу обосноваться? — В Бухаресте. Приказ понятен? — Так точно, мэм, — Зимний Солдат получил приказ. Теперь он свободен. Годы работы в Гидре ни много ни мало, но все же оплачивались, и определенная сумма за несколько лет работы у меня успела скопиться. Но трогать эти деньги категорически нельзя. Жизнь пришлось начинать с нуля. Для начала зайти в салон и кардинально сменить имидж, чтобы было сложнее найти, если вдруг Гидра все же решит начать поиск. Чаще всего искать брошенных в реку было бессмысленно — их выносило к очистительным станциям, где перемалывало в кашу. Потому особых преследований я не боялась, но подстраховка все же была нужна. Следующим пунктом было как-то выехать из России в Европу. И мысль, что несколько моих мертвых коллег помогут мне в этом, пришла очень вовремя. В свое время Астора Шульца, который погиб еще при экспериментах, вывезли из Германии на самых приятных условиях: у него осталось имущество и информация о жене и ребенке, которые погибли при родах. Узнала я об этом из его личного дела, когда писала отчет о неудачном эксперименте. Я точно помнила адреса, видела несколько фото и могла этим апеллировать. Не без участия богатых и влиятельных русских я попала в Германию на частном самолете без проверки документов, при том что Советский Союз как бы был за Железным занавесом. Конечно, я наобещала им долголетия, новых химических формул в увеселительных веществах и запрещенных товаров из Европы. Единственный нюанс был в том, что представилась я им как Аннет О‘Клэр. Было приятно побыть маленькой француженкой, но в дальнейшем они не должны были меня найти. Сбежать от русских в Европе не составило труда — они плохо ориентировались в Берлине в отличие от меня. Здесь я смогла сделать документы на имя Эльзы Шульц, дочери Астора Шульца, трагически погибшего на войне. Документы о смерти его жены во время родов в 1943 году были найдены в соответствующих конторах, а данных о ребенке нигде не было. Аргументом в мою пользу был тот факт, что Шульц в свое время работал на Гитлера, потому информация о ребенке могла быть в закрытых архивах. Мной не стали активно заниматься, когда я рассказала о службе Шульца подробнее — как и кем он работал, какие рассказывал истории о жизни в Берлине. Все это сошлось с его дипломами, последних местах работы до войны и найденном свидетеле, который видел его жену беременной. К тому же благодаря сыворотке я выглядела как раз под нужный возраст. Две недели я развлекалась с русскими, иногда приходя в квартиру Шульца. Было жаль использовать это место как временное убежище — я очень уважала этого человека, но, тем не менее, мне было нужно продумывать дальнейший побег в Румынию, и как там обосноваться. А также делать наркотики для русских. Кстати пришелся кабинет Астора, полный различных медицинских приборов и реагентов. Отдельное спасибо стоило сказать юристу Шульца. Он сохранил все сбережения клиента в целости и сохранности, согласно его завещанию. Это однозначно сыграло мне на руку — я сумела сделать себе диплом биолога, подходящий для работы в Академии медицинских наук в Бухаресте. Все складывалось очень удачно. Получив паспорт Германии, я с легкой душой бросила русских и купила билет на поезд в Вену, чтобы оттуда направиться в Бухарест. Дорога до столицы Австрии занимала около десяти часов, так что я могла спокойно ознакомиться с последними новостями Европы в поезде и понять, куда двигаться, чтобы в случае чего Зимний Солдат всегда мог меня найти. Ближайший нужный поезд из Вены отправлялся только на следующее утро, а значит у меня было время заняться своим внешним видом. Работая на закрытых базах Гидры, особо не удавалось следить за модой и выглядеть красиво. В основном я ходила в форме или просто одежде, в которой было удобно разгребать кишки животных после неудачных экспериментов. Сейчас же, в почти переваливших за середину 50–х годах, я видела эти изменения в женщинах: пышные юбки, осиные талии, макияж. Я должна была соответствовать современной юной девушке. Это было несложно — мода стала куда приятнее, чем в военное время. Остановившись в отеле недалеко от вокзала, я полночи училась красится, копируя макияж из журналов и с мимо проходящих обеспеченных красавиц. Через час попыток я ненавидела стрелки и мушки всей душой — мне казалось, что они мне совершенно не шли. Но уже утром я поняла, что была неправа. Десяток мужчин, непристойно выражавшихся мне вслед, пока я дефилировала от отеля к вокзалу, мгновенно доказали, что я в своей тарелке. Бухарест встретил меня бесчинствами органов безопасности. Послевоенная политика этой страны не отличалась разумностью, да и больших гонораров работника Академии мне ждать не приходилось, но я понимала, что это лишь ступень, чтобы чуть позже, когда мои дела и дела страны будут в порядке, я начну свое дело, которое просуществует не одно десятилетие. Несколько лет я периодически меняла работу, документы, место проживания, чтобы люди вокруг не замечали, что я живу, как фарфоровая кукла — не меняясь. Конечно, это вызывало сложности, но за то я успела много где себя попробовать. После всех экспериментов в Гидре я больше не хотела связывать свою жизнь с генетикой, нейробиологией или генной инженерией. Со временем я освоила неотложную кардиохирургию, травматологию, работала в больницах, на развивающейся скорой помощи фельдшером. Несмотря на вроде как состоявшуюся рутину, я следила за последними исследованиями в области сверхлюдей, суперсолдат и изменений сознания. Научное общество до сих пор не догнало меня в этом вопросе. Так я и жила в Бухаресте до 1991 года. Приближалось Рождество: город сиял предновогодними огоньками, везде стояли нарядные ели и висела омела. Как и всегда, я старалась ни с кем близко не общаться, чтобы не вызывать вопросов по поводу моей очередной пропажи, а она как раз была уже недалеко. К Рождеству я обычно с особой силой углублялась в депрессивные настроения и чувство вины. Примерно к 1960-му году я скатилась до того, что писала письма всем, кто так или иначе погиб от моей руки: Возняк — он не получил очередную дозу успокоительных и совершил суицид, Бишоп — забыл, в какой выход мы эвакуируемся, и взорвался еще на базе в Австрии, Шульц — не пережил эксперимент, Энни — не успела выбежать с австрийской базы. А еще десятки, если не сотни военнопленных, на которых мы проводили свои безуспешные эксперименты. И, конечно, больше всего совесть мучила меня за сержанта Барнса. Я не просто убила его своими руками, я оставила его умирать, запертым в собственном теле без возможности вырваться. Да, под конец я запустила самоуничтожение программы, но черт знает, что сделали с ним люди, которые пришли вместо меня. Ведь все эти погибшие могли прожить достойную жизнь, у них могли родиться дети, кто-то мог стать президентом, космонавтом, писателем, они все могли так повлиять на историю мира, а я… Я не позволила им этого сделать из-за собственного желания достичь недостижимого: создать сверхчеловека. Писем у меня набралась уже немаленькая коробка, которая переезжала со мой из дома в дом, из района в район, и, кажется, я уже была готова пополнить ее еще одним. 17 декабря 1991 года — вторник. В этот день мне предстояло провести два занятия с первым курсом Академии медицинских наук, куда я вернулась уже с другой личностью спустя примерно тридцать пять лет. Тогда люди называли меня Кэролайн Ламсдорф (я не отличаюсь особо бурной фантазией на имена), а Эрик Ламсдорф считался моим давно умершим отцом. — Доктор Ламсдорф, — поднятая рука студента в конце аудитории заставила меня оторваться от какой-то неправдоподобной статьи о сознании и подсознании. — Скажите, а вы верите, что Говарда Старка убили, потому что он вез сыворотку суперсолдата? Слухи, мои студенты очень любили такие слухи, которые подогревали интерес людей к медицине. — Нет, господа, не верю, — послышался разочарованный стон. — Говард Старк, насколько мне известно, был прекрасным инженером и занимался техникой, а не людьми. Так что оставьте слухи желтым газетёнкам, нам с вами нужна только подтвержденная информация. — А вы что-то знаете о всяких суперсолдатах типа Капитана Америки времен сороковых годов? — еще один вопрос из зала. Да, они как будто знали, у кого нужно об этом спрашивать. Ох, ребятки, вы даже не представляете, насколько много. Я начала продумывать ответ и в очередной раз наступила сама себе на больное место. — Я знаю, что культ сверхчеловека и сверх «я» существует в нашем мире испокон веков. И каждый амбициозный ученый так или иначе хочет прыгнуть выше своей головы, — я взяла паузу, чтобы набраться смелости и выговорить следующую фразу. — А некоторые хотят прыгнуть выше природы. И обычно она дает им сдачи, — это вызвало смех в аудитории. Я тоже постаралась улыбнуться, но поняла, что мне слишком больно. И страшно… Как еще природа решит мне отомстить, кроме как бесконечным одиночеством? — Так что старайтесь в своих любопытных исследованиях и теориях уважать те правила, которые созданы вселенной. Иначе можно прилично схлопотать, — студенты рассыпались в аплодисментах и улыбались. Да, сказано красиво, но не каждому из них, я надеюсь, будет дано прочувствовать это правило на своей шкуре. — На сегодня все свободны. До встречи на следующей неделе! Студенты радостно выбежали из аудитории — сегодня их отпустили пораньше, а со мной такое бывало редко. Юноша, который спросил про Говарда Старка рассеянно оставил газету на парте. Уходя, я забрала ее, чтобы ознакомиться дома. Целый час я провела в парке Святого Георгия напротив Медицинской Академии, пытаясь простить себя в молодости за эти ошибки и вымолить прощения у Бога. За отнятые жизни, за горделивость, за противоречащие естественным природным законам действия. Наконец решилась открыть газету и прочитать о Говарде и Марии Старк. Сначала мне все казалось простым: он не справился с управлением и врезался в дерево. Газета услужливо предоставила снимок с места аварии, где видно багажник и заднее колесо. Вот, пожалуйста, и причина неуправляемости автомобиля — пробитая шина. Или… Или не пробитая. Может быть это просто плохое фото, но что-то мне подсказывало, что это непременно простреленная шина. И багажник… На багажнике несколько следов, будто его вырвали с корнем из замка. Черт, да я могла поклясться, что видела отпечаток руки. А царапины. Боже… Эти совпадения сводили меня с ума… Слухи о сыворотке в машине, пуля в шине, о которой никто ни слова не сказал, разнесенный багажник и след руки. Невероятно. Это же Зимний Солдат! Значит, сержант Барнс все еще находился у Гидры. Жив, способен выполнять приказы и нести смерть неугодным.