Дождь из медных лепестков

      Ложась спать на матрас, пахнущий одновременно старостью, потому что старый, и терпкой свежестью, потому что простыни расстелили стиранные, но сохли они на кухне и успели вобрать в себя ароматы китайских специй, Антон пытался подробно представить себе весь этот чертовский долгий день, но уставшее сознание то и дело сбивалось.       Началось всё… обычно: они с Лесей пошли в продуктовый, а Фёдор Иванович, — Лесин муж, — почёсывая зад через трусы и потягивая свой кофе, смиренно опаздывал на работу. В гостях у Громовых Антон пробыл, если без прошедшего дня считать, неделю. Так что успел насмотреться на их совместную жизнь. Леся, например, с утра пораньше, купаясь в ванной, слушала мантры вперемешку с рэпом, а Фёдор, который в это время обычно уже проснулся телом, но не разумом, бродил по кухне в чём мать родила, слушал Вагнера или Листа, пританцовывая в такт музыке бёдрами, раскуривал косяк и готовил завтрак. Это уже позднее, к часам десяти, «Фед» каким-то неведомым образом превращался в сурового Фёдора Ивановича, ведущего психиатра в Курпатовской.       После завтрака Антон и Леся ушли в продуктовый и помотаться по городу. За неделю она выгуляла Антона так, что у него начала накачиваться его плоская костлявая задница и даже, по его собственным наблюдением, чуть округлилась.       В продуктовом, а потом в зоо-отделе, нужно было купить уйму всего, потому что прокормить Фёдора Ивановича — очень непростая задача. Мужик настолько огромной, что ест за четверых, а может и выше того. Леся ещё подшучивает, мол: «Буду плохой женой, — он меня сожрёт». А кроме Фёдора, у Громовых был ещё и ребёнок, Гошенька, южно-африканский тарантул. К нему Шастун вообще старался не подходить ближе, чем на два метра. Уж лучше его сожрёт Фёдор с голодухи, чем эта мохнатая тварь.

***

      Антон зевает, переворачивается на другой бок, жмурится до пятен перед глазами и начинает сначала: утро, Леся, продуктовый. Да. Они пошли в продуктовый. Вернулись, разобрали вещи, Олеся взялась готовить Фёдору ужин, потому что с работы он возвращается злой, голодный и пиздец. Что было потом?..       Они пошли гулять? Олеся хотела показать Антону «Новую Голландию», хотела что-то там купить. Может комиксы, может книги. Антон всё то время, пока ходил вместе с ней по улицам, с самого первого дня в Питере и до сего, постоянно всему удивлялся. Потому что, нет, а чё, Россия реально может ТАК выглядеть? Не пиздите, прям, да? Ахуеть. В смысле, Шастуна почти до слёз пробивали все эти красивые старые дома, бары, чайные, секонд-хэнды. Всё казалось каким-то ненастоящим, чем-то вроде муляжа для кино. Казалось, что если толкнуть стену любого здания, то она упадёт назад, потому что вырезана из фанеры.       Так что к тому, что «Новая Голландия» будет выглядеть как очередные театральные декорации он был готов. Но вот потеряться в круглом здании — нет. Антон итак херово ориентировался и легко терялся, а это… Да хоть из окна выходи, честное слово! Нахуй так строить? Антон несколько кругов намотал, прежде чем понял что к чему и заметил лестницу вниз. Леся ещё смеялась над ним, уже на улице, что с Шастуном нужно как с ребёнком, под руку ходить. И она была права, дорогу назад он бы без Олеси не нашёл.       Потом Леся кому-то написала, Шастун не увидел кому. И Олеся сказала: «Пойдём, нужно заглянуть к другу». Они сели в метро, в котором Антон знатно затупил, пока пытался понять, как пользоваться проездным и паниковал со взглядов недовольных полицейских и работников метрополитена. Нет, ну а вдруг родители подали его в розыск? Они же могли? Им, конечно, до пизды на Антона, но подгадить ему ещё больше, это же святое дело?..       Обошлось, конечно. Сели в поезд, Антон уткнулся в музыку, Леся залипла в книгу… Приехали на окраину. Антону это окраиной не показалось, хотя было сложно сказать, чего тут больше — сталинок или хрущёвок. Но выглядело всё достаточно прилично. Даже промзоны глаза не резали.       Они дошли до реки, чуть прогулялись вдоль, Леся рассказывала всякое: раньше здесь были деревья, потом тупые гандоны их срубили, а вот это заброшенное здание — Дом Культуры, в котором она в детстве занималась в театральном кружке. И где-то там, судя по взмаху руки, должен был быть фарфоровый завод. А ещё, Шастун помнит, в реке был какой-то заброшенный футуристичный… Кит? Олеся сказала, что там, наверное, был ресторан.       Они погуляли по району, Леся показала Антону чертовски длинное, в форме полумесяца, здание общежития.       — Ебануться, — вот и всё, что смог выдавить Антон. Потому что это реальный ночной кошмар про бесконечную хрущёвку, зависшую в космосе, из которой нет выхода. Ретро-панк-футуризм в СССРовском жанре.       А когда воздух наполнился ароматом копчёных сосисок, Шастун и вовсе замер, принюхался. Не глючит, нет? Леся сказала, что не глючит. Это с промзоны. Что они там жгут — фиг его знает. И они зашли, вроде, в один из домов, Олеся ещё сдёрнула дверь парадной с магнитов… Поднялись на пятый этаж, Леся снова написала в телефон…       А ещё перед этим сказала Антону: «Антон, Шун — хороший, но почти никогда не затыкается и несёт всякий бред. Шизотерик, короче. Ты главное не спорь с ним и не обижай его, лучшее вообще не слушай. И ничего из того, что он тебе предложит, не пробуй… Ну, ты понял, да? Считай, короче, что он что-то типа восьмилетки, который застрял в теле тощего бородатого хиппаря-отшельника, ок?».       И вот в тот момент у Шастуна всё стало более или менее в голове складываться. Понятно, что так долго, целую неделю, гостить тупо неприлично. Антону и самому уже было некомфортно. Он честно искал куда бы съехать, пару раз ходил на собеседования (но везде нужен был паспорт, а на работу берут только с восемнадцати). Короче, пассивное желание свалить уже куда-нибудь…       Привело его сюда. С Лесиной подачи.       Не, не совсем пиздец… Антона трудно напугать, он всю жизнь жил в комнате три на два с половиной, с пожелтевшими газетами времен СССР заместо обоев или побелки, и с лампочкой на длинном проводе, свисающей с потолка. Так что к тому, чтобы жить в компании с тридцатилетним, повёрнутым на эзотерике, мужиком… Ну, ладно? И люстра тут есть, и стены покрашены в белый. Есть два шкафа… И табуретка в качестве импровизированного стола. Сойдёт. За четыре в месяц — сойдёт.       Олеся сказала:       — Тебе нужно двигаться дальше, не оседать в зоне комфорта, без обид. Поживёшь тут первое время, пока не найдёшь место получше и работу. Первый год в новом городе — это всегда ад, горящий в аду. Ты ещё… Переедешь раз шесть, не меньше. Повстречаешь ёбнутых людей… Окажешься в центре и на самой окраине… Это бытовуха, которую просто нужно отпустить, Антох. Типа…       — Плыви по течению и не еби себе мозги? — прошептал Антон, глядя в потолок, пока видение Леси растворялось перед его внутренним взором.       — Не спится? — интересуется Шун со своей стороны матраса и поворачивается к Антону. — Хочешь курнуть?       Шастун ничего не ответил и притворился, будто бы спит.       Когда они с Лесей пришли, Шун показался… Ну, лайтовой версией того Шуна, о котором рассказала Олеся. Он был худой, с длинной бородой и отросшими по лопатки волосами. У него острый нос и шальные зелёные глаза. Он Обнял Лесю и пригласил их войти, поприветствовал Антона, налил всем чай в пиалы. Минут тридцать всё было хорошо, пока Леся не ушла и Шун не спросил у Антона:       — Слышал про дизайн человека?       И вот тут понеслось. Вначале Шастун слушал, потом старался кивать и не слушать, а под конец и вовсе захотел вытолкнуть этого человека из окна. Даже голова загудела. А Шун всё спрашивал, какого числа у Антона день рождение, где он родился, в каком городе… Хотел что-то там посмотреть, потому что думает, что Шастун — какой-то там манифестор.       Шастун, дабы отмахнуться, спизданул что-то, но всё стало только хуже и Шун принялся рассказывать, кто такой Антон и для чего он в этом мире.       Антон знает, Олеся поступила правильно. Из хороших побуждений. Но благими намерениями, как говорится…

***

      Соседями по коммуналке были: футбольные фанаты за стенкой (Артём и Шура), шесть китайцев комнатой далее и шизофреничная старушка (тётя Клава), живущая ближе всего к кухне. Антон на всё как в телевизор смотрел. Устало, с иронией.       Первые несколько дней неприязнь и брезгливость вызывали полчища тараканов в коридоре, на кухне и в ванной… А теперь Шастуну похуй. Шастун не глядя хватает тапок и прихлопывает ублюдков. Он даже думает начать вести тетрадь, где слева будет колонка Шастун, а справа — Тараканы. И пока что они побеждают количеством.       В ванной комнате… Два на два метра, с проржавевшей пожелтевшей душевой кабиной, на потолке цветёт и благоухает чёрная плесень, по форме напоминающая скульптуру писающего мальчика Дюкенуа. Когда посреди ночи открываешь дверь в ванную, тараканы шкерятся, точно как малолетки, которых родители застукали за просмотром порнухи.       Антон взялся читать Буковски. Антон всё ещё не нашёл работу. У Антона всего две тысячи и какая-то мелочь, распиханная по карманам. Антон выживает на гречке и планирует выживать так ещё несколько недель. Через месяц нужно где-то достать четыре косаря, чтобы не остаться без крыши над головой.       Кажется, это называется — повзрослеть?       — Чай будешь? — спрашивает у Антона Шун. Антон в ответ молча кивает. Говорить с Шуном — себе дороже. — Чёрный? — Антон кивает. — Завтра полнолуние, сильные сутки… — Заводит свою шарманку Шун и Антон молится всем известным богам, только бы не забить этого доморощенного мистика чугунным чайничком.       — Выдыхай, Шаст, — говорит себе Антон, отливая в толчке, — выдыхай… У тебя всё будет нормально, Антох, н о р м а л ь н о.       — Ты там долго ещё торчать будешь, Э! — кричит ему Шура, стукнув кулаком по двери так, что Шастун аж подпрыгнул и намочил ссаниной шорты.       — Сука. Блядь. — цедит Антон сквозь зубы и кричит долбоёбу в ответ, — Ща выйду, хули ты стучишь, бля!       Антон начинает слушать мантры.

***

      — Опыт работы у тебя есть? Умеешь обращаться с кассовым аппаратом? — буднично интересуется Виктор Сергеевич, поглядывая на Антона.       — Умею, — кивает Шастун, — я подрабатывал в кафе и в баре.       — А сам из Питера?       — Нет, я из Ростова, — говорит Антон уверенно, — сюда поступил учиться.       — О, молодец, — более бодро говорит ему Виктор и даже откладывает в сторону телефон. — На кого поступил? Куда?       — На Архитектора в шарагу, — пожимает плечами Антон, — мне баллов не хватило на бюджет в вуз пойти. Подумал, что лучше так поступить, а потом сразу на второй курс…       — Грамотно, да, — согласно кивает Виктор Сергеевич и по его глазам видно, что он проникся к Антону симпатией, — а родители как, остались в Ростове? Беспокоятся?       — Мы часто в вотсаппе созваниваемся, я их научил видеосвязью пользоваться. Они мне сами помогали собираться, радовались. Ну, они у меня понимающие, даже если бы я никуда не поступил, они бы поддержали.       Виктор улыбается Антону, чуть более расслабляется, кладёт руки на стол.       — А кем работают? — интересуется он.       — Мама в маленькой строительной фирме инженером по трубопроводу, а папа в школе математику преподаёт.       — Ну хорошо, Антон. — вздыхает Виктор, поглядывая на настенные часы. — Вижу, парень ты правильный, не глупый. Можешь прийти завтра на стажировочный день. Я Маржи предупрежу, она на смене, всё тебе объяснит. Ты на вечерке?       — Да, по понедельникам, средам и пятницам. — соглашается Антон.       — Хорошо. Приходи тогда, посмотри, попробуй. Если понравится, оставайся, у нас коллектив дружный, открытый. Я тут появляюсь нечасто, так что тебе повезло, что ты меня застал. Оплата через каждые четыре смены, смена — две тысячи. В праздничные дни — три. Ну всё, мне пора. А! — прерывается Виктор, уже готовый надеть шапку и убежать, — Номер мой запиши, чтобы связь была.

***

      Антон научился не слышать Шуна. Теперь не важно, что тот говорит, он не громче, чем помехи, фоновой шум. И даже забавно так получается, Шун — шум, шум — Шун. Антон загуглил, что означает Шун, оказалось, что это аниме-пацан из Бакугана или «пустота» с иврита. Бред, короче, как и ожидалось.       Шастун вообще старается не замечать происходящего в коммуналке. Увидел — забыл. Он думает только о работе, мечтает переехать и жить спокойно. Правда напроситься на ночевую к Громовым страсть как хочется. Но когда ему хочется пожалеть себя, пожаловаться, он вспоминает всё, что осталось в Воронеже, и у него появляются новые силы. Потому что дороги назад у него просто нет. Потому что никаких хороших родителей, понятное дело, не существует. Либо ботать, либо жить на улице в картонной коробке.

***

      Работа не пыльная, не ящики полутонные таскать на спине. Не еду развозить по городу. Не листовки раздавать под дождём и ветром. Хорошая работа. Антон прилежно учится. Учится варить кофе, учится разбираться в сортах, в производителях, во вкусе. Он улыбается посетителям, общается с ними, ему нравится ухаживать за людьми. Ему нравится ночевать в кофейне, и когда его смены — он так и делает, потому что мысль о том, чтобы вернуться в коммуналку, вызывает отвращение.       Иногда заходит Леся и интересуется у Антона, как дела, всё ли хорошо, как Шун? Антон привычно отвечает, что всё пучком и да, дела отлично. Это в самом деле так.       Сегодня — четвёртая самостоятельная смена. Это значит, у него на руках будет восемь рублей. Это значит, что он может себе что-то позволить, кроме гречки и бананов. Даже может купить себе книгу. Дешёвую, может на Авито, но… Это его первая зарплата, это символ того, что он справился. Что всё будет хорошо. Да, маленькая, копеечная… Но он это сам, своими силами, никто не помогал ему.       Кроме Маржи, конечно. Маржи ему помогала первые несколько дней. Но в остальном, Шастун всё сам. И он по-детски рад этому. Он ликует внутри себя. Он считает последние часы перед закрытием кофейни, чтобы врубить в колонках Систему, чтобы, пока будет подметать полы и мыть посуду, кричать, орать, взвизгивать.       Шастун заебался, но счастлив. Сардонически.       А на следующий день он действительно идёт в книжный и покупает себе Достоевского. В школе ему классика совсем не пёрла, но раз он в Питере, то что-то внутреннее подсказывает ему образовываться. Иногда Антон слышит, как разговаривают гости кофейни. Как грамотно, широко, без запинок, без гопарьских замашек (не считая одногодок). Антон тоже так хочет.       Леся посоветовала ему, вообще, купить Брэдбери или Шоу, но Антона как-то не завлекло. А вот распиаренное, запиханное во все дыры и щели «Преступление и наказание» прочитать хотелось. Потому что, ну, а чё там такого, что все кипятком ссутся? Пацан бабку зарубил?       Антон гуляет по центру, дышит мокрым холодным воздухом, радуется промозглости и серому небу, идёт в какую-то дешёвую кафешку, заказывает суп и открывает книгу на первой странице. И утопает в неё с головой.