Дождь из медных лепестков

      Антон просыпается от скребущихся лап и подвывания. Он лениво поднимается с пригретого диванчика, на котором было не так-то просто заснуть, особенно с его ростом, и шаркает к выходу. Ну конечно. Чёрт.       Псина явно хочет справить нужду.       Антон глядит на часы. До открытия кофейни ещё тонна времени, которое он мог бы проспать, вообще, так подумать, он мог бы впервые худо-бедно выспаться. Всю неделю он, дай боже, ухватывал четыре часа сна, пока его что-нибудь не выдёргивало обратно, тот же Шун, которому приспичло, бля, попиздеть, или долбящийся в комнату пьяный Шура, потому что у него кончилась дудка, а у Шуна всегда было чё курнуть. Или маразматичная бабуля, блядь, начинала бродить по кишке коммунального общака и, сука, звать кого-то своим встревоженным старческим голосом. У Антона от воспоминаний об этом вздрогнули руки и волна колючих мурашек прошлась по спине.       — Твою мать, блядь, — выдохнул Шастун сквозь зубы.       На псину хотелось наорать, вот реально. Потому что заебался. Потому что сил никаких. Но Антон сдерживается. Антон натягивает кроссовки и толстовку, шапку, находит в подсобке бечевку, которую привязывает к ошейнику, и выходит во двор, в питерскую предутреннюю стужу. Закуривает, пока потеряшка пристраивается у деревца и делает свои дела.       Своим не проснувшимся мозгом Шастун думает о том, что наделал. Он же не выпроводит её после того, как приютил. Он ведь не урод моральный, в самом деле. Будь его воля, он бы каждому животному нашёл дом и заботливых хозяев. Каждой уличной кошке и каждой драной псине. Но что ему делать, если хозяин животины не объявится? Как её содержать? Он же сам сейчас бездомный. Вот действительно. И возможно, его объявили в розыск. Но он не может её прогнать. Он не может её бросить. Она же не виновата, что дурная, что сбежала. Она просто собака. Глупая и доверчивая. Вот уже бежит к нему, ластится, хвостом машет, разметая выпавший ночью снег. И глаза у неё преданные-преданные, большие, карие.       — Пиздец мне, — чуть ли не плача, говорит Антон собаке, и гладит её за ухом, — боже, блядь, что мне делать?       Он всё же сдерживается. Лучше не думать о будущем. Лучше быть здесь и сейчас. Собаку нужно покормить, значит нужно купить ей еды. И напоить, Антон как-то вчера забыл об этом. Он не может оставить её в кофейне, так что до круглосуточного зоомага они идут вместе. Впрочем, потеряшка только рада.       С Антоном она ведёт себя покладисто, а он чувствует себя уверенно, крепко держит верёвку и быстро шагает вперёд. Потому что с собаками нельзя иначе. Нет, тираном быть не нужно, и ни в коем случае нельзя бить, но животное должно чувствовать силу и власть её оберегающую, иначе она вырвется. Будет испытывать, буянить, убегать.       И обязательно нужно награждать собаку за правильное поведение. Значит, кроме еды, нужно позаботиться о лакомствах. Антон прикидывает, сколько это выйдет в деньгах. Если собака с ним надолго, лучше купить где-то десять кило корма и баночку чего-нибудь ей в награду. Если она с ним надолго, думает Шастун, если хозяин не объявится, то теперь она — его ответственность. И он просто обязан хорошо заботиться о ней. О них обоих.       Шастун закуривает вторую сигарету, и на его пальцы падают тёплые капли.       К тому моменту, как они доходят до зоомага, Шастун успевает взять себя в руки ещё раз, собрать себя в единое целое. Да, ему всё ещё, подсознательно, хочется избавиться от собаки. Потому что ему страшно брать на себя такую ответственность. И пока он ходит между товарных рядов, он думает ещё и о том, что можно отдать псину в приют, если…       — Нет, нельзя, — одёргивает себя Антон. — Даже, блядь, думать о таком не смей, уёбище.       Антон вспоминает то, как собака на него смотрела, когда лезла гладиться. Антон вспоминает, как жили дедушкины собаки в приюте в Воронеже. Антона передёргивает.       — С вас три тысячи шестьсот два, — озвучивает безучастная кассирша, — что-нибудь ещё?       — Да, — говорит Антон, доставая смятые купюры, — у вас можно повесить объявление о найденной собаке?       — А фотография есть? — тут же спрашивает женщина, глядя на Антона проснувшимися глазами.       — Чёрт, — вздыхает, — нет, я только вчера её нашёл. Она вон там, снаружи, привязана к ограждению.       — Заведите собаку в магазин, я сфотографирую и распечатаю, тут принтер есть, — говорит кассирша. — Вы молодец, что позаботились о ней.       — Наверное, — пожимает плечами Шастун, уходя отвязывать потеряшку.

***

      — Ой, ты моя лапочка, ты моя хорошая, — приговаривает кассирша, почёсывая собаке пузико, — солнышко какое, девочка ты моя, потерялась, да? Ну ничего, найдётся твой хозяин, кто такое счастье одно оставит, а? Беспокоится за тобой, ищет тебя, ой ты моя девочка, красавица, ай красавица!       Антон глядит на картину отвлечённо. Думает, как объясниться с Маржи. Пальцы зависли над экраном смартфона.       Он хочет начать: «Привет, я тут в кафе потерянную псину притащил, можно она останется?». Смешным сообщение ему не кажется. Может ему вообще не стоит шутить с этим? Сказать ей, как оно есть? Он ещё с минуту думает, прикусив губу, и набирает: «Маржи, вчера я притащил в кофейню собаку. Наверное, она сорвалась с поводка. Я не знаю, что мне делать, но бросить её не могу. Надеюсь, хозяин объявится». И тут же добавляет: «Она ничего не сломала и не разбила!». Шастун отсылает сообщение и добавляет к нему фотографию счастливой потеряшки, развалившейся на полу зоомагазина, словно бы у себя дома.       — А вы, молодой человек.? — отвлекает его кассирша от телефона.       — Антон.       — Антон, — мягко улыбается она, — а меня зови Бахар. Если нужно, я поговорю с твоими родителями, я знаю, многие не разрешают оставлять дома животных, даже если это временно…       — А, да всё в порядке, они не против. У нас дедушка кинологом был, так что мы собак любим. У меня клёвые предки. — улыбается Антон.       — Вот как, — кивает Бахар, — оно и видно, ты так уверенно себя держишь. Крепкая у тебя рука, да? Раньше имел дело с овчарками?       Антон кивает. У деда было две, Люба и Женька. Шастун с ними рос, пока родители не забрали жить из деревни в город. Потом он виделся с ними только летом, во время школьных каникул, и зимой, когда они к деду ездили на праздники.       Шастун за собаками прилежно следил, купал их, расчёсывал, кормил, игрался, воспитывал, и дед тогда часто говорил, что из Антона вышел бы отличный кинолог. Антон тоже так думал, потому что любил тех двух псин до безумия. Но дед умер, а собак антоновы родители определили в приют. Там они и подохли, без любви и ласки, в своих грязных вонючих клетках. Зе энд, нахуй.       — Вот ещё, на, — говорит кассирша, протягивая Антону визитку, — это проверенная ветеринарша, если вдруг что, иди к ней, скажи что от меня. Она скидку сделает и о собаке позаботится.       — Спасибо, — говорит Шастун, убирая визитку в карман и поднимая тяжёлый пакет с кормом, — мне нужно будет ещё прийти?       — Нет, я уверена, если хозяин найдётся, то обязательно тебе позвонит. И чтобы увеличить шансы, на вот, — говорит она, отдавая Шастуну ножницы и скотч, — расклей в том районе, где нашёл собаку. А я в сети опубликую.       — Круто, спасибо большое, — прощается Антон, — я тогда пойду?       — Иди, иди, — машет ему Бахар, но тут же подскакивает с места, нагоняя Антона у выхода, — стой, не иди! Стой. Я забыла отдать тебе объявления!       — О, да. Точно. — Рассеянно кивает Шаст.       — Вот теперь иди. До свидания, Антон.       — Всего хорошего, — кивает Шастун.       Его почему-то потряхивает изнутри.

***

      Если при Шастуне потеряшка вела себя покладисто, то при Маржи она вообще превратилась в пример послушания: Маржи скажет собаке «сидеть», она тут же садится, Маржи скажет ей «нельзя», собака прекращает грызть обивку дивана. Антон даже обустроил потеряшке лежанку в дальнем углу кофейни, на широком подоконнике у окна, потому что подруга настояла.       Маржи предложила после смены забрать собаку с собой.       — Всё равно дома никого, и места побольше, — рассуждала она, поглядывая на потеряшку. — Но честно, Антон, ты просто ураган происшествий. Тебя никто, случайно, не проклинал?       — Русичка, — кивает Шастун, — чуть ли ни на каждом уроке.       — Может она была ведьма?       — Точно была. Горбатая, чокнутая, что-то вечно нашептывала. — смеётся Антон. — Однажды она сказала: «Ты, Шастун, никогда человеком не станешь! Будешь за гаражами ширяться и подохнешь в тубдиспансере!».       — Ого.       — Да, а ещё меня проклинала историчка. Ну, знаешь, что с моими знаниями я Швецию со Швейцарией перепутаю, в трёх соснах потеряюсь. Я тогда подумал, что в принципе, если ширяться, то можно и…       — Антон, — осуждающе цокает Маржи.       — Ну, а что? Я же маргинальный элемент, мне можно. Меня даже в дворники не записывали, представь себе.       — Надо думать, — улыбается Маржи, — с твоими-то способностями создавать проблемы.

***

      Все, видевшие потеряшку, пообещали запостить о ней. Кто в твиттер, кто в фейсбук, кто ещё куда-то. Фотографировались с ней. Оставляли намного больше чаевых чем раньше, а Шастун стал чуть ли не героем дня.       Правда, собака то и дело просилась на улицу, и приходилось выходить вместе с ней. А холод стоял такой, что до костей пробирало, ещё и сыро. Никакие кроссовки такое не выдержат, они тут же и промокли, и носки тоже. Так что, пока довольная потеряшка дремала на лежанке, Антон обогревал две свои лопаты, приложив их к батарее.       В какой-то момент входная дверь дзынькнула так громко, что Шастун дёрнулся и обернулся сказать пару ласковых человеку, буквально сорвавшему её с петель. Но Антон как открыл рот, так и захлопнул его, уставившись на влетевшего с порывом холодного ветра Арсения.       — Булка! — крикнул он, и потеряшка сорвалась с места, понеслась к нему через всю кофейню, столкнув Антона со стула.       Ну надо же.       — Добрый день, Арсений Сергеевич, — смеётся Маржи, глядя на душещипательную сцену подвывающей от счастья собаки и обнимающего её хозяина. — Вот вы и нашлись. А мы вас ждали.       Арсений хочет что-то сказать, наверное слова благодарности, но потеряшка, вероятно от большого счастья, делает под собой горячую лужу. Даже попадает Арсению на штаны, и полностью портит ему ботинки.       — Уву, — заливается Маржи, складываясь под барной стойкой, и хохочет так, что вот-вот вызовет землетрясение.       — Кто бы сомневался, — вздыхает пристыженный Арсений, ласково хлопая собаку по жопе. — Ну ты как всегда, зай. Прошу прощения, — говорит, глядя на Антона, — я вытру.       — Да не нужно, — присаживается рядом Шастун, вытирая лужу, — хорошо, что вы за ней пришли, я боялся что… Ну, что её бросили. Она классная.       Арсений Сергеевич молча кивает в ответ и продолжает гладить собаку. Шастун подмечает, что он выглядит реально фигово: волосы сальные, торчат в разные стороны, под глазами залегли синяки и морщинки, а руки у него нервно подрагивают, словно бы он боится, что всё происходящее — дурацкий сон, и что если он уберет руку с головы Булки, то та снова исчезнет, но уже не найдётся.       Дедушка Антона так же трепетно любил собак, особенно своих двух овчарок. Они были для него всем. Дед говорил Антону, что собаки и кошки любят так, как не любит никто больше. Что их любовь всегда правдива и понятна. Что, привязав к себе животное единожды, оно всегда будет хранить тебя в своём сердце.       А потом отец спихнул собак в приют. И сломал Антону руку, когда тот полез драться, не по-человечески ревущий от ярости, злобы и ненависти к нему и к матери.       Антон бросает тряпку в ведро и торопливо ретируется в подсобку, закрываясь на щеколду. Он не уверен, что его не разорвёт на части ураган, зародившийся внутри.       Блядь.       Господи, блядь, как же он их ненавидит. Как же он их ненавидит, блядь. Мать ненавидит за то, что такая слабая инфантильная дура, не способная сказать нет, неспособная ни на что. И отца, за то что такой, блядь, бесчувственный, за то, что глухой ко всему, за то, что такой, блядь, урод тупой, сука, инвалид моральный, блядь.       — Блядь, блядь, блядь, — шипит Шастун, кулаком ударяя себя по ноге, — сука, какие же вы твари, сука, за что вы мне? Нахуй вы вообще, блядь, лучше бы вы меня с ними оставили. Блядь, как вы такие уродились, а? Сука, почему, ну почему, ну почему, ну почему, ну по че му? Есть же нормальные, я видел! Нормальные, адекватные люди! За что вы мне? Блядь, всё, сука, всё, что я стараюсь делать каждый свой день — не быть, как вы!       — Антон, у тебя всё хорошо? — спрашивает Маржи из-за двери, тихо постучав по ней.       Антон кусает себя за руку, сдерживая всхлип, и сглатывает ком, расслабляя горло. Он умеет притворяться. Он знает, как сделать так, чтобы все думали, что с Антоном Шастуном всё нормальненько. Весь секрет в том, чтобы заставить себя размеренно дышать и следить за тем, чтобы спазм снова не связал глотку.       — Да, всё ок, — бодро отвечает Антон, наступая ногой на пальцы руки с такой силой, что от боли звёздочки перед глазами сверкают, — Я просто подрочить решил.       — Антон, блин, фу таким быть! — фыркает Маржи, посмеиваясь — Арсений тебя ждёт, так что давай там, поскорее будь.       — Ага, понял, — отвечает Шастун, поднимаясь с пола, и показательно нажимает кнопку спуска воды на унитазе.       Антон умывается. Сует голову под напор холодной воды и дышит под внутренний счёт. Никому не станет лучше от того, что Антон не сдержится. И ему в особенности. Вот когда будет возможность остаться одному, без людей, и с бутылкой винища или водяры, Шастун себя отпустит. Разлетится на миллионы маленьких кусочков, разворотит всё вокруг, вдоволь покалечит себя, чтобы потом проснуться и собраться себя в нечто, именуемое Антоном. Это несложно. Он уже так делал. Изи-пизи.       Шастун, уверившись в том, что более или менее успокоился, спрятав мокрые волосы под капюшоном толстовки, выходит к барной стойке. Чуть улыбается. Смотрит на Арсения, но так, чтобы ничего не видеть, ни на чём не фокусируясь. Видит только силуэты и две размытые, яркие голубые точки на уровне носа.       Арсений благодарит его, искренне, от всего сердца. Антон тянет руку, чтобы расстаться на этой прекрасной ноте, но Арсений заходит дальше и утягивает Антона в объятия. У Арсения Сергеевича до невозможного сильные и цепкие пальцы, и очень крепкие мыщцы. Он снова благодарит Антона, только шепотом и на ухо. И всё никак не отпускает. Гладит Шастуна по спине, дышит ему в плечо. И чуть дрожит.       — Всё в порядке, — говорит Антон, кладя руки ему на лопатки, — вы, главное, купите хороший поводок, чтобы больше не срывалась.       — Обязательно, — отвечает Арсений севшим голосом, — огромное тебе спасибо, Антон. Я без неё умру, наверное.       — Ой, да ладно вам, развели Шекспира, — весело вторгается в мужицкую драму Маржи, обнимая обоих, — может, кофе выпьем? С круассанами. Вам, Арсений, бесплатно, в честь воссоединения с семьёй.       — А мне? — ворчит Антон.       — А тебе - убирать кафе в конце смены.

***