Дождь из медных лепестков

В тесных дворах, на проспектах, среди машин, Вырос чей-то ребёнок, стал большим, Вырос ребёнок и сразу стал сам не свой, Вышел из дома, не взял даже ключ с собой, Вышел, и сразу забыл как идти домой. Сплин - чей-то ребёнок ♫

***

      В десять, когда кофейня уже закрыта, а Антон готовится ко сну, на телефон приходят два уведомления. В первом фотография Арсения и Булки на фоне домашнего интерьера, во втором — сообщение о том, что: «У нас всё в порядке, ложимся спать!».       Будто бы Шастуна беспокоило, как там у них дела. Собака ведь не его, да и Арсения он знает только как постоянного гостя. Но всё же…       Всё же фотографию Шастун сохраняет, а Арсению отвечает коротким пожеланием хорошо выспаться. Кто бы пожелал такое Антону. Ему бы тоже выспаться, хотя бы разочек. Сегодня вроде была такая возможность, пока Маржи не созвонилась со своей девушкой, и вот тут вот чаша весов ожидаемо накренилась в сторону, противополжную антоновой, так что в гости к Маржи, на воображаемую теплую кровать, к мягким пуховым подушкам Антон не пошёл. Да и напрашиваться было как-то… Так себе. Пусть и хотелось.       Правда от этого самоотверженного жеста и заверений, мол - «всё пучком, может в следующий раз» - странная детская обида заседает где-то глубоко внутри груди Шастуна. Обида не сильная, но горькая и ощутимая, такая же как когда тебе обещают купить велосипед за хорошие оценки, а потом делают вид что ничего такого никогда не говорили.       Да ну и ладно, подумаешь! Его ждёт просто ещё одна ночь на сдвинутых друг к другу диванчиках, которые то и дело разъезжаются и Антон оказывается на холодном полу. Ему не привыкать, если честно.       Он уже наловчился и спать вот так, подсознательно готовый к падению, и жить вот так, и носки стирать в раковине, и трусы в ней же. Наловчился он и бегать в круглосуточную прачечную сразу после смены, снимая там с себя всю свою одежду и оставаясь ждать в одних трусах и носках, пока чёртовы тряпки постираются и высушатся. Пожилая прачка его уже по имени встречает и даже угощает чаем с конфетами. В целом, Шастун убеждает себя, что такая жизнь намного лучше той, которая осталась там, в Воронеже.       И это правда.

***

      Утром, разгрузив очередную поставку и расписавшись, Шастун залипает в телефон пока есть такая возможность. В социальных сетях он не сидит, но Арсений прислал ему свой инстаграм, и… Ну, интерес, он всегда такой нестерпимый? Да и кто обнаружит Антона с фальшивого аккаунта? Никакие фотографии он туда загружать не собирается.       Зато теперь Антон знает об Арсении Сергеевиче намного больше. Например, что ещё летом Арсений жил в Тель-Авиве, и что он не режиссер, как думал Шастун, а хореограф, и что, видно, именно этому он учился в Израиле не меньше пяти лет, и что друзей у Арсения Сергеевича там намного больше, чем в его родном Петербурге.       А в остальном… Арсений кажется счастливым. Он часто ходит ужинать в недорогие рестораны со своей труппой, записывает короткие видео с репетиций, которые Антон с интересом пересматривает по несколько раз, фотографирует всякие смешные моменты с Булкой, типа того, где она спряталась в ванной с арсеньевой чешкой, а иногда и просто что-то красивое, что Арсений замечает в окружающем его мире.       И он много улыбается, тепло и обворожительно, и буквально захватывает всё внимание своими яркими живыми глазами. Антон основательно зависает на одной такой фотографии годовой давности, где Арсений расслабленно сидит на песчаном пляже, за спиной у него неподвижная морская гладь, на небе ни облачка, и его глаза выразительно блестят на солнце, а сам он улыбается, беззлобно так, очень по-отцовски. И всё это выглядит так, будто Арсений не Арсений вовсе, а какой-нибудь мудрец, спустившийся с гор поглядеть на то, как там мирские дела, как там человечество?       В груди у Антона что-то сворачивается, он чувствует что-то сродни зависти. Ему хочется оказаться в этой фотографии, в моменте такого спокойного мира, быть рядом со счастливым Арсением Сергеевичем. Он хочет вместе с ним пройтись босиком по пляжу и ощутить, как песок согревает пятки, он хочет стоять по щиколотки в морской воде и чувствовать, как волны то убегают, то наступают, и слышать громкий крик чаек над головой.       Но Шастун вынужденно отвлекается от инстаграма на первого утреннего гостя и понимает что такая жизнь, какую он себе вообразил, навряд ли ему уготована. Ему бы не загнуться здесь, в Питере, и пережить зиму, и дотянуть до восемнадцатилетия. А пляжи и моря в заграничных странах, и жизненное благополучие, — всё это для других людей, из другого мира, по ту сторону изгороди, за которой Шастун никогда не бывал.       Вот и не надо забивать себе голову этими мечтами однажды оказаться в бесконечном солнечном «там», только больнее сделается, а жизнь, вот эта, которая дрянная, настоящая, так она и вовсе станет невыносимой. Так что не надо, Шастун. Не мечтай.

***

      За день Антон с Арсением Сергеевичем перекидывается парочкой коротких сообщений, но на этом всё, потому что оба заняты. Антон здесь, в кофейне, а Арсений в театре, работая над какой-то очень важной постановкой.       Но Шастуна и такое общение устраивает, ему не нужны полотна текста состоящие из описаний того, как прошёл чужой день. Ему достаточно фотографии, на которой уставший и потрёпанный Арсений обнимает потеряшку, и пусть и вымученно, но он счастлив. Достаточно, потому что это Антон нашёл собаку, это он вернул её Арсению, это он - причина чужого счастья, и это знание хоть немного, но убеждает Антона в том, что не такой уж он и пропащий человек, не такое уж и говно, и может дальше всё будет чуточку лучше? Может круговорот кармы в природе действительно существует?

***

      Дверь дзынькает в тот момент, когда Шастун домывает последнюю кружку и думает потянуться к выключателю кофемашины, потому что уже без двадцати девять и самое время закрываться.       Он, выдохнув сквозь зубы усталое раздражение, разворачивается к посетителю и натягивает на лицо вялую улыбку. Уж лучше так, чем никак. Но улыбаться и строить из себя хорошего работника ему долго не приходится.       Перед ним стоит Джеки.       Она весело машет рукой и бросается обнимать Антона. Она удивительно яркая и живая для питерской зимы, она буквально светится в этой своей пёстрой крутке и в оранжевой шапке с лисьими ушками, а следом за ней в кофейню заходит, докурившая самокрутку, Кислород, — молчаливая, малоэмоциональная и явно недоедающая девочка, чего не может скрыть большеватое поношенное пальто.       И вот она кажется Антону абсолютной противоположностью яркости и живости, она медленная, скупая на жесты и на приветствие Антона еле заметно кивает головой. Джеки говорит, что Кислород — её девушка. Но это, в прочем, всё, что она говорит ему о Кислород.       — Я, короче, твою бумажку потеряла, — признается Джеки между делом, уплетая круассан, который Шастун думал списать себе в качестве ужина, — но название кофейни запомнила, правда, с ошибкой, но зато смотри, я всё же гениальный детектив! А у тебя тут круто, уютненько, офигенно прям. И что, как дела?       — Да неплохо, — пожимает плечами Шастун, поглядывая то на входную дверь, то на настенные часы, — потихоньку.       И спать пиздец как хочется.       — Круто, круто, — часто кивает Джеки и говорит, — а я вот за чем, я спросила у ребят, нет ли у них свободной комнаты, они сказали, что одна освободилась. Я им про тебя рассказала и, короче, застолбила комнату за тобой, если ты ещё не нашёл где жить. Вот. И, типа, если ты никуда не торопишься сегодня, то можем прямо сейчас туда пойти, это недалеко от того, где я живу. Правда Фонтанка ближе, чем Загородный.       Ни Фонтанка, ни Загородный ни о чём Антону не говорят. Для него в Питере всего три ориентира — величественный собор в самом сердце города, Литейный проспект, который рядом с кофейней и тот сквер, в котором он встретил Джеки. А где и по каким улицам он бродил все вечера, он как-то не стремился запоминать. Улицы и улицы, тут вот одна, там вот другая, какая разница?       — Анто-о-н? — машет рукой Джеки, призывая Шастуна к ответу. — Идём или нет?       — Что? Да, можно сходить, — без особого энтузиазма отвечает Шастун, — только мне нужно заполнить отчётность и закрыть смену. Вы пока тут посидите, ладно?       — Окей, — кивает Джеки, протягивая оставшуюся половинку круассана девушке. Кислород благодарно кивает и уплетает еду так быстро, что только правила приличия или что-то ещё не позволяют ей облизать тарелку с остатками сладкого сиропа на ней.       Шастун встаёт из-за столика и уходит за барную стойку, вытаскивая из её глубин планшетник с перечнем всех товаров.       Антон ненавидит заполнять бумаги. Нет ничего хуже, чем как идиот глядеть на сиропы и ставить галочку, что все в наличии, и так раз двадцать, а потом ещё пересчитать пачки молока и списанную продукцию, типа тех же круассанов. Потом расписаться под сдачей смены, и вот его уже ждёт касса и Z-отчёт. Развлекайся, дорогой, и молись богам, чтобы разжиженные усталостью мозги не затупили и не посчитали неправильно одно с другим, потому что такой проёб сулит штрафом, а деньги, даже монета пятирублёвая, они Антону нихуя не лишние.

***

      Пока они доходят до нужного дома, ноги в ебучих летних кроссовках промокают и замерзают, и Антон может думать только о том, как бы, блядь, поскорее добраться до батареи и согреться как следует, а от невозможной, невыносимой усталости он не особо внимательно запоминает путь по которому ведёт Джеки, и не разглядывает здание, в которое они заходят через ржавую скрипучую дверь. Помнит, правда, покосившуюся лестницу, местами обломанные ступеньки и накренившиеся перила.       Они поднимаются на третий этаж, и чем ближе, тем громче звуки живой музыки и ярче полоска света, пробивающаяся из-за незакрытой двери, словно бы разрезающая собой лестницу и подъезд на две части. Рядом с дверью — несколько пепельниц и старый деревянный стул. И много обуви. Джеки и Кислород разуваются, и Шастун поступает так же, правда ставит обувь на ступеньку ниже, чтобы в потёмках, если придётся идти обратно, он смог её найти.       — Смотри, я знаю здесь почти всех постоянников, — говорит Джеки на лестничной площадке, закуривает и протягивает вторую сигарету Антону, — за решение конфликтов отвечает Африка, за аптечку — Сэм, за размещение новеньких — Фауст, за расписание уборки и готовки — Майка. А Кислород отвечает за книжные полки и за сохранность музыкальных инструментов. Запомнил?       — Нет, — честно отвечает Антон. Он ничего не понимает. Вот совсем. Для чего это всё нужно?       — Да ну и пофигу, запомнишь, — не отчаивается Джеки, — важнее другое: если у тебя есть сигареты, — половину прячь, потому что другую у тебя расстреляют, если есть что-то сладкое, типа тортика, половину съешь заранее, потому что остальной половиной ты поделишься с ребятами, а если есть что-то ценное, типа любимой книги или игровой приставки, то всегда держи это при себе или храни где-нибудь ещё. Если не хочешь, чтобы твои вещи взяли в пользование, не разбрасывай их нигде кроме своей комнаты, потому что иначе они становятся всеобщим достоянием. Если же тебе нужны какие-то вещи, обратись к Кислород, она проводит тебя в кладовку «вечно забытых».       — Ладно, — кивает Шастун, всё ещё не понимая к чему ведёт Джеки, — что ещё?       — Дай подумать, — затягивается Джеки, нервно постукивая ступнёй по перилам, — что ещё, что ещё? А, правила приличия! Если человек говорит тебе, что его зовут Тлен, или Клякса, или как ещё, то не спрашивай, какое у него там «настоящее имя», это невежливо. Не спрашивай о прошлом, если только человек сам не хочет с тобой поделиться. Не спрашивай о возрасте. Но всегда спрашивай в каком гендере к человеку обращаться, если не хочешь общественного порицания. Всё просто. Ты привыкнешь. И, самое главное: никому из тех, кто не в «теме», не говори где живешь и не говори что это место существует, и если переедешь отсюда, — тоже не рассказывай об этом. Это для всеобщей безопасности.       — В смысле, почему? — не понимает Шастун, хотя какие-то шестеренки в голове, хоть и со скрипом, сходятся. — Там что, беглые зеки живут?       — Ой, дурак, — фыркает Джеки, — никаких беглых зеков там нет, есть только беглые подростки. Кто от куда, знаешь ли… И это место их единственное пристанище, единственный дом, где они могут чувствовать себя в безопасности. Сэм здесь самый старший, ему где-то под двадцать, он это место нашёл, привёл в порядок и дал ему назначение. Но главного никакого нет. И приводят сюда только проверенных, а не абы кого, так что не подведи меня и веди себя хорошо, — улыбается Антону Джеки, — ещё здесь не шумят громче нужного, чтобы не привлекать лишнее внимание, и не высовываются после часа ночи, потому что в подвале дома траходром, и лишний раз не стоит никому попадаться на глаза. Ну что, — вздыхает Джеки, — инструктаж всё, можем идти.       Она бросает сигаретный бычок в консервную банку и уверенно открывает дверь в длинную коридорную кишку, по левую сторону от которой завешенные тканями окна, а по правую — двери комнат со стоящими под ними кроссовками, сапогами, ботинками и всякой мелочью. Через весь коридор по потолку протянута строительная гирлянда, освещающая узкое длинное пространство загадочным красным оттенком, намеренно тусклым, чтобы было не разглядеть с улицы что здесь кто-то есть, а по стенам, Антон мельком замечает их, пляшут тысячи надписей и рисунков, и одни перетекают в другие, новые ложатся поверх старых, и даже на потолке заметны перекачевавшие туда символы.       Коридор кончается неожиданно просторной кухней, похожей на школьную, с пожелтевшими обоями и побитой половой плиткой. В самом центре кухни, в приятной полутьме, в круг собрались подростки со свечками в руках, и все они внимательно слушают то, что читает какой-то длинноволосый парень в самом центре, освещаемый архаичной газовой лампой.       Кислород чмокает Джеки в щёку и занимает своё место в круге. Антон остаётся стоять на пороге, оперевшись на дверной косяк. Он не понимает, присоединиться ли ему или что? Для чего он здесь? Что происходит?       — Мы попали на ночные чтения, — шепотом объясняет Джеки, — они проводятся каждый вторник и четверг, послушать сходятся все желающие. Сейчас читает Зах, на французском. Все любят слушать его голос.       Антон кивает. Голос у парня действительно приятный — спокойный и глубокий, обвалакивающий неописуемой тягучестью и умиротворением, голос, который ненавязчиво приглашает забыть обо всём на время и полностью отдаться ему. Антон даже раздумывает над этим, но если он опустится на пол и найдет себе опору в виде стены, то так и заснёт и уже никуда не сдвинется.       Антон лениво замечает, что по кругу передаются чашки с чем-то горячим, сигареты, новые свечки, и что всё пространство пахнет сыростью и гашишем, и ароматическими палочками. И ещё чем-то терпким, только Антон не может разобрать этот запах. Ещё он замечает висящие под потолком постиранные тряпки и какие-то плакаты на стенах, но сейчас их просто не разглядеть.       И это так странно, но ему кажется, что он оказался в каком-то совершенно другом мире, и не сказать, что ему это не нравится. Ему нравится. Словно бы это действительно безопасное место, где можно просто быть, и что хотя он только недавно пришел сюда через самую обыкновенную дверь, ему хочется думать, что никакой двери на самом деле не существует. Не существует ничего вне этой кухни и коридора.       — Зах учит французскому всех желающих, — рассказывает Джеки всё тем же шепотом, — а Африка, когда у неё есть время, может помочь с английскийм. И ты, если что-то хорошо умеешь, тоже можешь научить этому. Если захочешь, — добавляет она и закуривает очередную сигарету, — пойдём, — говорит, — найдём Фауста, он решит можешь ли ты остаться.       Шастун кивает и следует за Джеки в темноту коридора, во вторую от кухни дверь. Джеки стучится трижды и поворачивает дверную ручку.       Комната Фауста просторная и большая, даже больше той, в которой Антон соседствовал с Шуном, только всё пространство занимают книжные шкафы, если это они, а не что-то другое, в такой тьме попробуй разбери…       Хозяин комнаты сидит на окне, свесив длинные тощие ноги на улицу, и курит, поглядывая на вошедших гостей. — Это Антон? — спрашивает он спокойным голосом, когда спрыгивает с подоконника. — Да, — кивает Антон в ответ и протягивает руку. Фауст отвечает на жест, правда прежде чем коснуться надевает перчатку. — Ну хорошо, — говорит Фауст, — Джеки, подожди снаружи, мне нужно с ним поговорить.       Джеки кивает и уходит, дружески похлопав Антона по плечу.

***

      Шастун в обществе загадочного Фауста, чьего лица не разглядеть в ночном полумраке, чувствует себя дискомфортно и напряжённо, но старается этого не показать.       Он садится на пол там, где только что стоял, и спрашивает, может ли закурить. Фауст разрешает и садится напротив, поставив между ними ароматную хвойную свечку. Этого достаточно, чтобы Антон смог увидеть лицо Фауста, а Фауст — лицо Антона. Они недолго молчат и просто курят. В соседней комнате кто-то негромко смеется.       — Я уверен, Джеки тебе рассказала всё что нужно знать, — говорит Фауст, поглядывая на Антона, — так что мне добавить нечего. Я только хочу узнать о тебе побольше. Расскажи мне всё, что можешь о себе рассказать, и промолчи, если не можешь и не хочешь. Только не ври.       — Хорошо, — загипнотизированно отвечает Шастун. Усталость, голод и терпкий, опьяняющий аромат свечки как-то странно действуют на него, будто бы вот-вот, и Антон готов будет отпустить язык рассказывать все известные ему истины, — ладно. Мне некуда идти, я не из Питера, мне нужно дотянуть до совершеннолетия и не загнуться на улице.       — Хорошо, — кивает Фауст, — вполне неплохо для начала. Как ты хочешь, чтобы к тебе обращались? По имени или по прозвищу? В каком роде? Что ты думаешь делать в будущем, когда всё наладится?       — Да можно просто Шастун, мне норм, — устало отвечает Антон, разглядывая невысокое дребезжащее пламя, — и в мужском, да. Я ни о чём особом не мечтаю. Я просто хочу выспаться, хотя бы раз. Хочу согреться. А о будущем я как-то не думал, я больше думаю о том, как бы мне не подохнуть. А там как сложится… Мне, если честно, правда похуй, я просто очень сильно хочу спать.       Фауст оценивающе молчит с минуту, погрузившись куда-то глубоко, в недосягаемость, но вскоре выныривает обратно на поверхность, видно уже взвесив все свои «за» и «против».       — Тогда пойдём, я провожу тебя к твоему спальному месту. Кроватей у нас нет, так что мы спим в спальниках на пенках. Обычно на двух -- трёх карематах зимой, чтобы не отморозить ничего. Спальники стираем по расписанию, по очереди; очередь написана на каждой двери. За порядком мы следим тщательно, чтобы наш дом не превратился в помойку, — он говорит всё это, пока неторопливо проходит мимо нескольких комнат и открывает самую ближайшую ко входной двери, за которой этот островок безопасности кончается, — так же у нас есть кладовая «вечно забытых», в ней ты можешь взять нужные тебе вещи, если таковые найдутся. Моя комната, Вторая, одновременно служит всем библиотекой и складом для гитар с барабанами… Завтра тебе выдадут талон, можешь брать по нему любые книги, но обязательно возвращай их вовремя. Если потеряешь или повредишь книгу, то будешь обязан купить замену.       — Ясно, — кивает Антон.       — Ужин у нас общий и готовится по расписанию, но всегда кто-нибудь вызывается помочь. Стульев у нас немного, так что в основном все приносят поджопники и карематы, чтобы сесть в круг и набрать себе еду. Каждый берет себе не больше чем ему нужно, чтобы всем хватило. На еду мы скидываемся, — на кухне ты увидишь привязанную к батарее бутылку для пожертвований. За закупку еды отвечает Джеки, ей в этом всегда можно помочь, за фригу отвечает Гайка, завтра я вас познакомлю.       Фауст останавливается на пороге и пропускает Антона вперёд, щёлкнув переключателем рядом с дверью. Комнату озаряет тусклый свет лампочки. Комната небольшая, в половину меньше комнаты Фауста, и левая её часть уже кем-то занята, а правая полностью пустует. И нет в комнате ни шкафов, ни столов со стульями, ни настенных полок, — только исписанные каракулями стены да завешенные тряпьём оконные рамы, и противно скрипящий под ногами пол.       — Твоим соседом будет Шиза, она безобидная, но крайне непредсказуемая, — говорит Фауст, — а в остальном, твоя сторона — правая, осваивайся как пожелаешь. Захочешь себе шкаф или комод, ребята подскажут тебе мусорки, на которых можно найти всю необходимую мебель. Когда человек съезжает из дома, он обязан за собой всё помыть, всё убрать, всё вынести. Не считаются только настенные надписи и пожертвования в виде вещей и книг.       — Ладно, — сонно кивает Шастун. Ему уже и каремат не нужен, пол вполне сгодится для сна. — Я понял.       — Тогда оставляю тебя одного, — кланяется Фауст, вежливо улыбнувшись Антону, — дождись, пока Майка принесёт тебе спальные принадлежности, не хватало ещё, чтобы ты в первый же день заболел чем-нибудь.       — Спасибо, — мямлит Антон, хотя уже не разбирает, кто и что ему там говорит, и он еле дотягивает до момента, когда Фауст уходит из комнаты. Шастун просто валится на пол, поближе к подоконной батарее, чтобы не промёрзнуть. Батарея топит как надо.       Вскоре Майка заставляет его перебраться на принесенный каремат и застегнуться в спальник. И вот уже было окончательно провалившийся в сон Антон позволяет себе расслабиться, как телефон в кармане джинс вибрирует. Шастун матерится, но до телефона дотягивается.       Антон настолько устал, что просто не понимает, кто ему написал и что содержится в сообщении. Да и похуй Антону, он уже давно на том этапе переутомления, когда тело двигается само по себе, а сознание спит. Так что руки Антона набирают «окей», вроде бы даже отправляют сообщение и нажимают на кнопку блокировки экрана. Антон со всем разберётся, честное слово, но уже завтра.