Гарри Дженнингс и Мир Волшебства

Глава 44 О юности и безрассудстве.

      Над Лихолесьем взошёл старый месяц* осветив округу серебристым светом. Могучие деревья, созданные когда мир был юн, своими могучими кронами подпирали небо, а корнями удерживали твердь. В их тени мелькали ночные твари, добрые и злые, а среди крон горели огни городов эльфов. Издалека лес казался зловещим, раскидистые кроны, покрытые паутиной; на толстых ветвях висел длинный, мохнатый мох; в норах притаились блестящие алым светом глаза. Среди исполинских древ виднелись молодые деревца, а истощенные увяданием исполины лежали рядом, образовывая буреломы и просеки. Умелый взгляд следопыта мог различить тонкие тропы эльфов, которые пронизывали некогда Великую Пущу. Тень Моргота лежала на этом крае и нет в нём покоя ни людям, ни тварям морготовым.       Стая гигантских летучих мышей вампиров, что охотятся, как на эльфов, так и на орков, не брезгуя и мелкой зверушкой, пролетела над острыми башнями Крепости на Лысом Холме. Крепость высилась на скале, которая торчала словно перст, возвышаясь над лесом, на скале почти ничего не росло, лишь упрямый мох поблескивал в свете луны. Стая искала кем бы поживиться: одиноким эльфом, которого можно схватить, и унести в небо, а потом разорвать на части в укромном месте. Или ещё лучше, налететь на целый военный отряд орков. Оба варианта были смертельно опасными, но вампиры жили слишком коротко, чтобы в действительности задуматься о смерти. Сюда их привлёк шум и запах свежей крови, ничего так не бодрит прохладной ночью, как запах крови.       Спор, а в случае вольных урук, любой спор — это хорошая драка, затягивался. Слишком многое произошло за короткое время и слишком многое необходимо было обсудить. В результате наиболее жарких дебатов возникали новые, где решалось, кто займёт освободившееся место капитана. Спор обещал затянутся на долгие дни или пока не наступит время пойти охотиться. Во время охоты урук выражали общую солидарность и оставляли распри до лучших времён, так как охота сопряжена с риском и возможными травмами. А там, глядишь, или кровь остынет, или обидчик сгинет, или сам ты не доживёшь до нового спора.       Не меньшую роль в затягивании дебатов играл и каменный тролль, который величал себя странным именем Уилльям Хаггинс. Он уселся в лестничной арке, которая вела на вершину башни, сейчас там находился победитель Тёмного Властелина и Старик-с-Палкой. От старика орки никогда не ждали чего-то хорошего, а вот новый Властелин заставлял бродить умы орков. Многие бы хотели задать вопросы Властелину или хотя бы его выслушать. Но тревожить Билла не решались, так как спорить он не умел, сразу не спортивно стукал больно по голове. Конечно, можно было бы на него напасть или даже убить, но стукал он согласно правилам, сначала предупредив и стараясь не убить, и стукал только один раз. Если орк умудрялся устоять на ногах после такого, то желание продолжить спор у него отпадало, как и вызывать тролля на открытые дебаты до победного конца. Что не говори, орки были свирепыми и живучими, но более живучими, чем тролли были разве что барлоги, но они закончились.       Летучие мыши вампиры устроились на стене крепости и стали смотреть на внутренний дворик, где во всю шли жаркие дебаты в окружении умудренных товарищей и отряда поддержки. Мыши высматривали наиболее слабых и глупых, чтобы под шумок утащить в небо, а также тех, кого недавно убили. Их кровь ещё свежа и тепла, а главное, наполнена яростью недавней битвы, такая кровь считалась деликатесом для мышей. Мыши могли часами обсуждать тонкости вкуса различной крови, каждый ценил свой букет вкусов, но все сходились в одном, что нет ничего слаще детской, человеческой крови, сгустившейся от страха. Охрана на стенах только взглядом мазнула по мышам, но бить тревогу не начали. Хоть мыши и охотились иногда на орков, ну куда удобней было быть их союзником. Тем более, Старик-Живущий-в-Чаще постоянно напоминал мышам, чтобы они жили с орками и волками в мире. За то, что они были послушными, он помогал им налетать на человеческие поселения, напуская со стороны чащи тумана.       Но никто из присутствующих в крепости, включая Сарумана, что следил из палантира за крепостью, не догадывались, что судьба Средиземья, да и всей Арды сейчас решалась на вершине башни Дол Гулдура. Олорин давно скрыл себя от мыслей своих собратьев и силы палантира, а юного Властелина палантир не брал по неясной причине. Поэтому вершина была пуста, лишь одинокий паучок пробежал до самой вершине, чтобы доложить юному Властелину о делах в крепости.       Юноша стоял прислонившись к стене, по обе его руки были открытые террасы, с которых можно было следить за округой. Свет в помещение проникал только от месяца и звёзд. Но это не мешало обоим вести разговор и тщательно следить за мимикой друг друга. Лицо юноша держал холодным и отстраненным, ни один мускул не дрогнул на его лице, лишь губы шевелились, когда он говорили, хотя он мог говорить и не открывая рта. Руки юноши висели плетью и тоже не шевелились. Он мог спрятать лицо за маской, но это было бы грубо. Картину холодной отрешенности завершал еле слышный голос, который не менялся в тембре и интонации. Он был похож на неживую оболочку, в которой давно сгорело пламя людское и словно оживший мертвец, он шёл к своей цели не считаясь с потерями и не обращая внимание на окружающих.       Старик же, наоборот, слишком обильно жестикулировал и ярко выражал свои эмоции, словно создавая шум, в котором должны потонуть его истинные чувства, в отличии от юноши он не имел абсолютной власти над своим телом. Но также, как и его собеседники, всеми силами старался скрыть свои истинные мотивы и узнать о своем собеседнике, как можно больше.       Если мы затронули тему власти над телом, то в случае старика, это тело властвовало над ним, лишая большей части его сил и возвращая к нему привычную тягость старческого тела. Хоть он и был великим майа, которого обучала сама Ниэннен овладевать сердцами смертных и проникать в их самые потаенные думы. Но сейчас он испытывал значительные трудности определить искрение намерения юноши. Всё что понял великий майа, так это то, что мужчина был ещё юн, как юным может быть только эльф; он был открыт ко всему новому, как любой человек; он был жесток и воинственен, как любой урук; он видел слишком многое, как майа; и его планы уходили слишком далеко в грядущие, как планы валар. Старик был уверен только в одном — они оба пришли в Арду из иного мира, из одного и того же мира, как посчитал тогда Гэндальф.       Гэндальф, а вернее, Дамблдор хорошо помнил Гарри Поттера из своей прошлой жизни, но то был маленький, запутавшийся мальчик, отгородившийся от мира той злобой, что в нём посеяли смертные, а потом умело взрастил крестраж. Хоть Дамблдор знал многие слабости и сильные стороны ребёнка, он слишком мало знал об уже повзрослевшем Гарри Поттере — мужчине, которому выпали тяжелые испытания на его веку. Которому несомненно пришлось пережить потерю близких, пришлось возрождать несколько волшебных родов, расплатиться по долгам Поттеров. Жить в Британии, которую похоронил в кровавой вражде Тёмный Лорд Волдеморт. Пройдя всё это, Гарри Поттер умер и как многие другие, вновь родился в это мире, который описал в своих книгах сэр Эдвард Морган Форстер*. И как убедился Гэндальф за разговор, Гарри Поттер выстоял перед всеми ударами судьбы, устоял, его закалило это и он вырос великолепным политиком, несомненно прекрасным отцом и замечательным человеком. И чем дольше они говорили, тем больше Дамблдор осознавал какой ценой это было достигнуто.       Гэндальф, нет, Дамблдор, который сейчас наиболее ярко испытывал муки совести за то, что из-за своей глупости и недальновидности обрёк себя на проклятье и вынужден был оставить все проблемы, в большей степени созданные им сами, на плечах своих верных учеников. И он так и не узнал, как к нему относится взрослый Гарри: винит в смерти родителей, обижен за выпавший рок, затаил злобу за приёмных родителей — как их там звали — или благодарен старику за светлое детство… Дамблдор лишь покачал мысленно головой, это насколько должная быть ужасной жизнь у смертных, что жизнь в замке полный троллей, василисков, драконов, интриг и чёрных заговоров считать счастливым. Нет, Дамблдор ничего ему не подарил, даже не оградил от всех ужасов, хотя он должен был, да теперь он осознавал, что должен был. Словно призраки прошлого вновь окружили его и сейчас вершат над ним суд.       Дамблдор внимательно взглянул в глаза-изумруды своего собеседника, теперь он точно убеждён, что в его собеседнике течёт кровь Лютиэн. Ведь в Лютиэн возродилась его подопечная — Лили Поттер, матушка Гарри Поттера. Лютиэн была первым ребёнком рожденным между айнур и квенди. И она произвела настоящий культурный шок среди айнур Валинора. Поэтому за судьбой Лютиэн наблюдали и записывали, очень тщательно записывали. Хоть в трёхтомнике «Война Самоцветов» сюжетной линии Берена и Лютиэн было посвящено достаточно времени, Дамблдор читал эту книгу будучи совсем юным и то в прошлой жизни.       Поэтому в новой жизни, ему пришлось заново знакомиться с обоими. В хрониках Валинора он прочёл о том, как Лютиэн поделилась с Береном своей жизненной силой, позволяя тому войти в чертоги Мандоса. О том, как она с боем и сильмарилом пробивалась в чертоги, чтобы спасти своего возлюбленного; о том, как Берен, лишившись плоти, устроил настоящие восстание в мире мёртвых, используя очень знакомые Дамблдору боевые чары. Всё это было записано не из-за того, что в Лютиэн и Берене были узнаны Лили Поттер и Северус Принц, а в назидание всем айнур — вот что бывает от плода любви высших творений Эру и его детей. Однозначно, ничего хорошего.       Где, после дерзкого побега из Валинора, затаились Берен и Лютиэн так до конца и не было выяснено, но Северус не даром обладал выдающимся талантом в легилименции. Он скрыл не только себя, но и жену с ребёнком от взора валар, а также многому научил своих внуков. Гэндальф отложил в памяти сцену ярости Манвэ, когда тот ничего не мог поделать с Эарандилем, который хранит до сих пор один из сильмарилей высоко в небе.       Но все эти нахлынувшие воспоминания не позволяли понять, кто был отцом нынешнего Гарри. Джеймса Поттера, как и Сириуса Блэка, Гэндальф давно нашёл и пристроил в правильные руки, у него были далеко идущие планы на обоих, но их теперь придётся пересмотреть. Им не были найдены Петтигрю и Люпин из четвёрки закадычных друзей, но никто из них не мог быть отцом этого Гарри. Дамблдор ещё помнил, как Гарри был привязан к Люпину и Блэку, осталось узнать что сейчас он к ним испытывает.       И раз не помогала сохраненная память Дамблдора, значит стоило обратиться к памяти Гэндальфа, но и она подсказывала только одно. Исходя из его стати, из той мощи, которой от него веет, факта, что он смог подчинить Кольцо, его язвительный характер и умение задавать слишком много уточняющих вопросов, которые разили точно в цель. Гэндальф решил, что он мог быть только очередным плодом союза айнур и эльфа. И если Лютиэн избрала судьбу эльфов, то Гарри выбрал судьбу айнур, только так можно было объяснить его величие и всё что он умел. Тогда оставался вопрос, а кто был отцом и матерью… Гэндальф обратил внимание на ударения, которые расставлял Гарри говоря на чистой квенья без примеси акцента, который приобрели эльфы живя в Белерианде. Глаза Гэндальфа округлились от внезапного озарения, он помотал головой отгоняя мысль, но они так похожи, хотя бы по обрывочным воспоминаниям. Гэндальф затянулся из трубки поглубже и задержав дыхание, выдохнув вместе с дымом глупые мысли из головы. Он знал, что рассказы о том, что Моргот превращается в прекрасную эльфийку, чтобы совращать юных эльфов — элемент пропаганды против Моргота. Но, что если…       Гэндальф не хотел об этом думать, но вновь и вновь возвращался к этой мысли. Каждый раз глядя на мужчину перед собой он видел образ одного нолдо, который впечатался в его памяти. Изгнать из своей памяти сиятельного Феанора было очень трудно. Их сходство было слишком велико. Ведь, что если Моргот бежал не потому, что украл сильмарилы, а потому что вынашивал под сердцем ребёнка Феанора, и они были гораздо ближе, чем все думали. А сильмарилы были свадебным подарком, это объясняло почему не разрушив их, нельзя было изъять из тела Моргота. Тогда выходит, что резня в доме Финвэ была обусловлена тем, чем Моргот пришёл просить благословение отца Феанора...       Гэндальф затянулся ещё сильнее, высасывая все смолы из курительной смеси, выжигая до самого дна трубку. Он помотал головой и выдохнул настоящую грозовую тучу, старая отогнать внезапное откровение.

***

      Ох, не нравится мне этот Дамбальф, очень не нравится, но стоит отметить, из него неплохой тренажёр для моих способностей Анализа и Опроса. Но вопрос не в том, что он лукавит, он лукавит — точно знаю — а вот почему он лукавит? Лукавит потому, что по жизни такой, или сейчас телеграфирует Манвэ о моих достижениях и это способ потянуть время? Или он пытается связаться со своими дружкам истари и сообщить, что план накрылся медным тазом? Или сейчас пытается вытянуть из меня побольше информации, чтобы скоординировать свое предательство? Кое-что я слил под видом проговорился, но только чтобы поглядеть на реакцию. И реакция мне не нравилась.       Ведь, если исходить из худших вариантов, что Генблдор — это Дамблдор, политик и махинатор со столетней выдержкой, который получил на пару миллионов лет целый парк для политических манипуляций и оттачивания способностей в виде майа. Тогда мне пизда, и меня уже имеют во все дыры, настолько ловко и умело, что я ничего не чувствую и не понимаю. Надя мне шлёт телеграммы о том, что я слишком себя в паранойю загнал и всё не так плохо. Надежду я не теряю, но Надя слишком оптимистична, чтобы быть мне советником.       И будь он обычным Гэндальфом, я бы так сильно не переживал, так как настоящий Гэндальф — предатель, и вместе мы бы ножик в глотку Манвэ засадили. Но так как это Дамблдор в лице Гэндальфа, тут уже могут быть варианты, и худший — это сочетание допущения об уровне его социальных способностей и того, что он верный пёс режима. Тут тогда не только в печень Гламдринг получу, как только отвернусь, но и вполне возможно, меня отправят в Валинор на опыты и промытие мозгов. И тут уже, опять же из худшего варианта, у них есть специалист по этому вопросу, я сдам Землю-Один, где огромное количество Эфира, с которым айнур знают, что делать. А с учётом того, что врата открываются в Отдел Тайн, а там много всякий реликвий и артефактов на исследовании хранятся. То даже маленькая группка языческих божков воцарится на моей Земле без всяких трудностей. Магии особо дела нет, Пятизнак свалил куда-то, а воинство крылатых на Небесах заперто. Там нет никого, кто мог бы остановить айнур.

Мораль -90

      Что-то я совсем себя накрутил этой картиной, но ведь это ещё не самое худшее, это не мой Дамблдор. И не потому, что мой Дамблдор бы захватил тут верховную власть ещё в эпоху Светильников, или как минимум нашёл множество причин не ехать под видом истари в Средиземье. А потому, что этот Дамблдор курит, и я не знаю, что должно произойти в жизни старика, чтобы он начал курить. Разве что хронический артрит, ревматизм, воспаление простаты, сердечная недостаточность и импотенция — всё это вместе должно мучить старика перманентно. И то он бы курил опиум, чтобы заглушить боль...

Мораль -34

      Хотя, стоп, местные дурман траву только у хоббитов берут, а эти мелкие карапузы исключительно с Марье Ивановной мешают. И судя по тому, с какой силой он сейчас затягивает, у него опять какой-то приступ. Или нет, он знает, что я знаю, что он знает и затягивается он специально...

Мораль -16

      Ладно, в пизду всё это, только лишний раз себе нервы расшатываю, спасибо, что в темноте не видно, как я в Сумеречную Зону захожу. А то бы посыпались вопросы, Дамбальф только и ждёт повода, чтобы завернуть что-то этакое, так и ищет слабые места, куда ударить. Какие отношения были у меня с крёстным, сумел ли я поладить с Драко, как поживает Рон, хорошо ли у Джинни со здоровьем, если бы я ещё понимал о каком джинне он говорит. И вроде случайно так получается вставить вопрос, но ведь я отлично знаю своего Дамблдора, а здесь стоит ожидать только худшего.

Мораль -34 Братик, Если ты сейчас же не прекратишь. Я попрошу Вовочку тебя подменить.

      Это уже серьёзно, раз сестрёнка вмешалась, но Тринити права, надо завязывать со всем этим. Так! Программа минимум — получить кольцо, максимум — отослать Дамбальфа подальше отсюда, чтобы не мешался под ногами. Ладно, цель ясна, план сейчас подстроим, а пока пустим дым в глаза. Выходим в нормальную скорость. — Итак, подведём итоги, будучи сраженным профессором Северусом Снейпом убивающим проклятьем, так как вы не смогли вынудить своего крестника сделать тёмное дельце… — Драко не только мой крестник, но ещё и ученик, — Дамбальф всеми силами попытался показать, что ему не безразлична судьба Драко и он испытывает муки совести за то, что совершил. — Я хотел, чтобы он наследовал Старшую Палочку, а сделать это можно только одним способом. — И сделали вы это не для того, чтобы подставить под удар единственного наследника главной линии Дома Малфой, когда вскроется правда о том, какой палочкой он обладает?       Дамбальф снова затянулся и поглядел на меня взглядом, сочетающим немой укор и раскаяние, словно только сейчас осознал последствия своих деяний. Но меня не проведёшь, он искал у меня на лице признаки эмоций, как я отреагирую на то, что упомянули Драко. Но меня так легко не поймаешь. Жаль, что от всего этого не растёт Самообладание. Интересно даже почему, я ведь так умело противостою всем его приёмам демагога!? — Гарри, понимаешь... — сказал Дамбальф севшим голосом, словно его стукнули пыльным мешком. — На многие вещи и поступки можно взглянуть под разным углом, если преследовать желание кого-то в чём-то обвинить... — Вы правы, абсолютно, стоит нам вспомнить, что вы сделали с Мелькором.       Дамблдор внимательно уставился мне в глаза, в который раз за сегодняшнюю ночь, что же он силится там найти? Я же в ответ смотрел на него: длинные редкие волосы, белоснежно белые, такая же борода, редкая и ломкая, морщинистое лицо, испещрёна настоящими каналами морщин. Крючковаты и загнутый нос, не такой длинный, как у моего Дамблдора, тонкие, едва заметные губы, густые брови и под ними такие знакомые глаза, цвета ясного неба, которые сбивают с толку. — Ты прав, прости, но ты должен понять, — с мольбой в голос обратился ко мне Дамбальф, забивая новую трубку, буквально, старую он прожёг. — Мы майар лишь инструмент в руках валар... — Я понял, старые привычки, когда падут валар вы наверняка заявите, что притворялись и изначально разлагали стан врага в глубоком тылу. А форма оберфюрера — это не то, это другое.       Дамблдор ничего не ответил и потупил взгляд, видать про погоны свои оберфюрера благополучно забыл. Я же продолжил рассматривать старика, он уже порядочно сутулился, хоть и ощущалась живость в его ногах и крепость в его руках. Он был, как это сказать, долговязым, казался очень нескладным, но меня не обманешь. — Вернёмся к вашей смерти. — безжизненным и слегка синтетическим голосом прервал я молчание. — После получения смертельного проклятья в грудь вы очутились в странном месте, как вы утверждаете, очень похожего на вокзал Кингс-Кросс. — Да, туда постоянно прибывали поезда и сновали тени, очень похожие на людей, некоторые прибывали, некоторые убывали, но их лица были размыты, как и силуэты, и никого я не узнавал. Я пытался с ними говорить, но они меня не слышали. — И там вы встретили странного молодого человека. — Да, мальчик мой. — В нём чувствовались корни ирландцев, португальцев, китайцев и американо-гавайцев*, и говорил он с выраженным акцентом, который вы не определили. — продолжил я словно оперативник, зачитывающий показания. — Он был одет в чёрное кашемировое пальто, похожее на сутану, носил короткие чёрные волосы и солнцезащитные очки. — уточнил Дамбальф важную для него информацию. — И представился он Избранным самого Эру Илуватара? — Он даже мне вручил визитку, — добавил Дамбальф ткнув в меня кончиком своей трубки. — По понятным причинам, у меня с собой её нет. — И тогда он сделал вам предложение, от которого очень трудно отказаться. — В самую точку, мальчик мой. — Но вы мастерски выторговали у него возможность захватить с собой Волдеморта, чтобы он никогда более не вернулся в Волшебную Британию.       Дамбальф задумался, видать мой пассаж про мастерски был недостаточно выделен тоном, чтобы его посчитали за иронию. Надеюсь, он не подумает, что я хорошего о нём мнения и уважаю, или ещё что-то там. Ведь это однозначно можно будет использовать против меня. — И благодаря этому я встретился тогда с тобой, на прощание. — Дамбальф поглядел на меня с укором и продолжил с напором. — Разве тебе не помогли тогда мои слова, разве ты забыл, чему я тебя учил и как я наставлял?       Повисло молчание, я продолжал бездушно смотреть на майа, который получил личность и воспоминания Дамблдора... Так, пусть будет Дамблдор-β, я не знаю, а то при упоминании этого имени у меня ассоциации идут с моим, а передо мной не он. И это не стоит забывать. — Это не имеет сейчас никакого значения. — холодно осадил я Дамбальфа который раз за беседу. — Нет, имеет! — заявил Дамбальф вставая, я почувствовал, как Эфир начал свое движение, так вот чего он ждал. — Я — служитель тайного огня, хранитель пламени Анора! Если Тьма поселилась в твоем сердце, а ты замышляешь зло! Даже, если мне суждено сегодня погибнуть, ты не пройдёшь!       С этими словами я начал действовать, подключив цепи к Кольцу я почувствовал, как Эфир заскользил по искусственным цепям моего протеза к пояснице. Там был закреплён мой прототип эфиро-компьютера, в котором был ровно один контур. Задав аналогово изменения в контуре я впустил туда Эфир, преобразование пошло мгновенно, темп был взвинчен. Мир замедлился, Дамбальф медленно опускал свой посох держа двумя руками, чтобы ударить его концом о землю. Краем глаза, слева от себя я открыл ячейку Инвентаря с мечами и выбрал подходящий. Взмах, чтобы отсечь голову, Дамбальф опускает посох и из него во все стороны ударяет волна свет. Свет объял меня, как легкое покрывало, марево, тёплое и нежное. Но в то же время Дамбальф успевает защититься от удара меча, который вошёл на четверть в древко посоха.       Такой свет не причинит мне вреда, но зато может проявить Феанора, который стоит рядом, и нанесёт вред Вашу, который уже укатился обратно в тень. Феанор мало помог мне в истории Дамбальфа, так как только кое-как знаком был с Курумо. А о существовании Олорина даже не догадывался. Но всё равно стоял рядом и подсказывал, если Дамбальф что-то перекручивал. И всего на несколько секунд ударивший свет проявил его в этом мире. — Послушай меня внимательно, Гэндальф. — промолвил я, старательно контролируя тембр голоса и мимику, а так хотелось уже надеть привычную маску тирана и владыки. — Мне ничего не стоит тебя убить, возможно бой будет не самый простой и не самый короткий. — Так обнажи свою суть, покажи всю свою ярость и гнев, ударь меня, отсеки руку с Нарья, если тебе так оно нужно! — распалялся Дамбальф, показывая свою ярость и гнев. — Потому что я вижу перед собой лишь пустую оболочку с каменным сердцем. Неужели в тебе не осталось ничего, только пустота и бесконечная скорбь?       Я злобно оскалился, аж мускулы заболели от постоянного напряжения и неестественной гримасы. — Так вот в чём проблема. — я вырвал меч и пару раз прокрутив его в руке, спрятал в Инвентарь. — Вы не можете меня прочесть, не можете взглянуть дальше моего холодного фасада, это вас пугает. — я провёл рукой по лицо, надевая маску тирана. — И правильно делаете, ведь меня учили лучшие, меня готовили Эвансы.       Дамбальф отступил и задумался, теребя кончик бороды — странная привычка, которую я никогда не замечал за своим. Его глаза постреливали искрами, а я стал готовиться к прибытию подкрепления, ведь он же не даром ебанул на такое расстояние светом. Видать время пришло, орки внизу создали достаточный фон Эфира, чтобы Дамбальф подал сигнал кому бы он не подал. А сам сигнал он замаскировал под вспышку света. — Но ведь проблема не в том, что я холоден, а в том, что я знаю план Манвэ, знаю какую роль вы в нём играете и что должны сделать. Я не знаю одного. — я навис над Дамбальфом, который вновь сел на камень и повесил нос. — Я не знаю одного, как поступите именно вы. — Если бы я только знал, что знаешь ты, я бы смог объяснить, возможно ты поймёшь... — Тогда слушайте. — наполнил я свой голос силой и уверенностью. — Манвэ не смог заполучить сильмарилы, не смог победить Мелькора, не смог достичь всего, что желал. И однажды он узнал, что Саурон выжил, что он вновь возвращается и тогда он решил ему помочь.       Дамбальф тяжело вздохнул и опустил голову. — Тогда он послал вас — истари. Курумо, он же Саруман, должен был сделать орков лучше, злее, более жестокими, ещё более примитивными, взяв для этого людей. В идеале сделать так, чтобы их души направлялись в чертоги Мандоса.       Дамбальф кивнул, подтверждая мои слова. — Радагаст, которому вы подали сигнал... — я поднял властно ладошку предупреждая его попытку прервать. — Не надо на меня так смотреть, я не глуп. Он должен был осквернить этот лес, чем он и занялся, выводя разных зверушек на помощь растущей армии орков. Или хотите сказать, что майа Йаванны допустил такое запущение? — я окинул рукой лес, на который открывался замечательный вид с башни. — Что касается Палландо и Алатар, надеюсь ты не будешь отрицать, что орда истерлингов, которая придёт на помощь Саурону взялась сама по себе? — Нет, не буду. — А Гэндальф, — я повернулся спиной к старику и сложил руки за спиной, словно я о чём-то думал. — А Гэндальф должен был стать советником Саурона, достать ему Кольцо и помочь вернуться. И тогда, огромная армия орков сметёт Рохан и Гондор, а потом живой волной обрушится на всё Средиземье.       Я смотрел в глаза Дамбальфа, опустившись на уровень его лица, приблизившись совсем вплотную. После чего разогнулся и отошёл к дальней стене, скрестив руки за спиной. — И когда настанет, этот поистине светлый день, истари должны будут собрать Белый Совет и убедить всех бежать в Валинор. Орки убьют людей, которых валар возненавидели за то, что их нельзя так легко пленить, как эльфов. Средиземье погрузится в хаос, смерть и разрушения, а Валинор погрузится в свой вековечный сон. План Эру будет нарушен, а валар проживут чуточку дольше, чем им уготовил Эру.       Повисло молчание, Дамбальф посматривал на трубку, но отложил её и помассировал свою больную голову. Не каждый день все твои хитрые планы и манипуляции раскрываются. — Во всём этом плане нашёлся ровно один предатель. — я указал перстом левой руки на Гэндальфа. — Вместо того, чтобы вернуть Кольцо сюда, в Дол Гулдур, вы подкинули его Бильбо. А потом включили дурачка, ездили в библиотеку, делали вид, что ничего не поняли, какое Кольцо досталось Бильбо. А потом было бы поздно, во всём виноват был Фродо, за которым вы якобы не уследили. Ведь вы слабый старик, а Кольцо вы несли в Мордор.       Дамбальф тяжело вздохнул и поглядел на меня глазами убитого щенка, ой, сейчас расчувствуюсь, херня всё это, я сам умею так играть. Мой Дамблдор лучше, он честно встал бы и признался, а потом бы выторговал себе место, играл и манипулировал бы, и пришёл бы к своему этому Общему Благу, старательно пытаясь примирить меня с валар. А этот, изображает из себя убитого ответственностью и скованного клятвами усталого старика. И самое противное, он думает, что на меня это подействует! — Хотите сказать, что я не понимаю, это другое? — Нет, всё именно так. — прошелестел Дамбальф так, словно завтра его хоронят. — И будь Кольцо у Бильбо, у меня не было бы проблем, не пришлось бы играть всё это сейчас. Контролировать каждый жест, взвешивать каждое слово. Потому что тогда ваши действия совпадали бы с Гэндальфом, которого я знаю. А вот кому верны вы?       Дамбальф встал и выпятил грудь, поглядел на меня с вновь распаляющейся яростью. — Ты не понимаешь! — Ну да, это другое. — заявил я саркастично ухмыльнувшись, из-за чего Дамбальф скривился.       Хотя чего он кривится, хотел эмоции, хотел чувств и игры — вот они, получите. — Майар лишь инструмент в руках валар, мы так созданы, мы не можем ослушаться их, мы не можем пойти против Музыки. Аратар попробовали, но всё что они смогли — это просто замереть — рано или поздно Музыка завершится. — И мир будет сотворён, я знаю, и я в этом плане на стороне Эру. Мир должен быть в движении, от рождения к смерти, от смерти к возрождению. Застывшее в янтаре мгновение — воистину ужасно. — Тогда ты должен понять, у меня не было выбора. — Дамбальф попробовал взять меня за плечи но осёкся об мой суровый взгляд. — Манвэ просто махнул рукой и указал на меня и я изменился, он проклял меня, голоса моих братьев и сестёр навсегда умолкли. Это была защита, защита от Кольца. — И что-то я не вижу вас среди приспешников Мелькора, не вижу вас среди борцов за свободу орков или королей Нуменора. Что же изменилось? — Изменился я. Когда я обрел плоть, я понял что свободен от бытности майа. Мой новый разум не мог уместить всю память майа, все прожитые годы, и чем больше я жертвовал, тем больше во мне оставалось Дамблдора и тем меньше становилось Олорина.       Дамбальф выжидающе поглядел на меня, словно я должен был поверить его простым словам. Что по какой-то причине тысячелетия бытности майа оказались пусты и отброшены, а вот жизнь Дамблдора-β, наоборот, полна так нужных ему воспоминаний. И мне нечего сказать, так как я не представляю бытность айнур и их восприятие мира.       Хотя нет, я знаю, и я тоже пожертвовал бытность языческого божка в сторону человеческого начала. Но я сделал это сразу... Хотя подождите, может и его бытность айнур походила на мое состояние катарсиса, где я терял восприятие реальности.       Нет, точно нет, я просто ищу оправдания старику, который так похож на моего Дамблдора. Я не должен так делать, оправдываться должен он, и должен делать это лучше, иначе я ему не поверю. — Я прибыл в Средиземье, я думал о благе людей и эльфов; люди выживут, эльфов надо спасти, уговаривал я себя. Но потом я нашёл Кольцо... — И ты понял всю глубину иронии, да?       То, что за местным Сауроном скрывается вернувшийся к жизни Волдеморт я уже догадался. Именно поэтому я мог поглощать крестражи. — Да, я пытался спасти свой мир, а обрёк этот мир на боль и страдания. — опустив голову, напустив гримасу раскаяния пролепетал Дамбальф. — И только я в силах это всё исправить. — И ты хочешь, чтобы я тебе поверил, что ты не давал клятв, не приступал приказов, что тебя просто использовали против твоей воли, потому что это воли нет. Как несчастный немецкий народ под «гнётом» Вермахта. — не выдержал уже я и с язвительной ноткой выделили последнее предложение, смотря нагло в глаза собеседника. — Как ты смеешь!? — навзрыд протянул Дамбальф пытаясь задеть голосом несуществующие струны моей души. — Я не приносил клятв, не преклонял колен, меня не спрашивали, Эру просто всех назначил, и кто творил в чьей партии, тот и остался в ней. Я не просил этого!!! — навзрыд протянул Дамбальф, до чего хорошо играет.       Феанор усмехнулся и поглядел на меня, перестав подпирать стену, он подошёл ко мне вплотную и опустился на уровень моего уха, словно его кто-то мог услышать. — Почему мы просто силой не отберём кольцо?       Я слегка коснулся Зоны, чтобы Феанор мог услышать мои мысли и ответил ему: «Ты видел уровень моей Кармы, хер знает как она изменится, если я силой отберу». — Тогда разреши мне с ним поговорить, иначе нам не видать кольца.       Я хотел пожать плечами, но удержался, когда постоянно изображаешь эмоции это постепенно входит в очень вредную привычку. Но не изображать из себя нормального человека я не мог. Люди боятся инаковых, а я должен был быть похож на них, чтобы править ими. Во мне должен гореть хоть и искусственный, но огонь эмоций, о которых я помню из прошлой жизни, а без них я всего лишь пустая оболочка. Без высокий целей и идеалов, я стану лишь инструментом Воли, инструментом порабощения и властвования. Поэтому игра должна продолжаться.       Вдохнув, я впустил Феанора, знакомая нега и сила разлилась по моим членам, а разум затуманился, словно я видел сон. Феанор вновь владел моим телом. Поглядим, что может противопоставить величайших творец и полководец своего времени. А заодно оценим способности Дамбальфа. — Тогда, может настало время сделать свой выбор, выбрать сторону, Олорин? — обратился к Дамбальфу Феанор во всём своем величии, своим рокочущим голосом, только он один умел так.       Дамбальф поглядел на меня встревожено, я увидел старость и немощность в нём, как он держался за посох, как гнулись его ноги. Он всеми силами пытался показать, что очень сильно устал от всего этого дерьма. Неужели он до сих пор не понял, что мне похуй на всё это, или он не претворяется? Неа, быть не может. — Значит это правда... — только и прошептал Дамбальф, словно вот-вот умрёт. — Правда или вымысел, ложь или обман, не имеет значения, я уже здесь. И предавшие эльдар валар понесут заслуженное наказание за содеянное. — Феанор протянул руку с Кольцом в сторону Дамбальфа. — Выбирай, на чьей ты стороне, Олорин! На стороне поработителей, который лишили тебя даже возможности выбрать свою судьбу, или на стороне тех, кто освободит Арду и завершит Музыку?       Дамбальф колебался, судя по тому, как он теребил свою бороду ему очень сильно не хватало трубки, но он продолжал держаться. Лишь сухие губы он постоянно облизывал, пока размышлял. А Феанор продолжал величественно стоять с протянутой рукой. И его жест сочетал в себе величие нолдо с добродушием и желанием помочь. — Я отдам кольцо. — сказал Дамбальф и коснулся левой рукой своего кольца, начав его снимать. — Только, если ты честно ответишь на один вопрос. — Я всегда был честен, а если заблуждался, то лишь потому, что был окружен пеленой обмана. Но даже так я искреннее верил в тот мир, о котором мне рассказали валар. Таким я был при жизни, и смерть не укротила мой пламенный дух. — Ты ведь Феанор, величайший из нолдор, первый король изгнанников? — украдкой спросил Дамбальф из-под пол своей шляпы. — Всё верно, мой дух пылает в этом теле, единственном, способном удержать мой дух и не быть опалённым. — Тогда ответь мне честно, каково это овладеть телом собственного сына? — спросил Дамбальф снимая с себя Нарью.       Стоило кольцу покинуть палец Дамбальфа, как он словно постарел ещё сильнее, стал ещё более серым, чем был до этого. Словно что-то в нём сломалось, надломилось, словно Атлант под тяжёлым сводом небес рухнул на второе колено, и вот-вот небо придавит его окончательно. — Собственного сына? — неуверенно переспросил Феанор теряя весь свой театральный пафос и напыщенность. — Да, разве ты не знал, разве он тебе не сказал? — нащупав слабость, Дамбальф начал давить, изображая святую невинность. — Вы были близки с Морготом, куда ближе, чем говорили. И убегая в Средиземье, он унёс частичку тебя у себя под сердцем. — Я... Он... Нет... Это не правда! ХАРИ!!!       Я уже откровенно ржал, находясь в домене, куда прибежал Феанор выяснять мою родословную, ну, а я оставил его с Обоснуем, пускай объяснит глубину заблуждений Дамбальфа. У эльфов и так проблемы с восприятием воспоминаний, они выгорают. Становятся далекими, серыми, увядшими. Словно не с тобой было, словно история, которую тебе рассказали друзья.       А вот шаману орков удалось этого избежать он нащупал выход в Сумеречную Зону, где хранил свои воспоминания и мог пережить каждое из них, словно они случились с ним вчера, вплоть до запахов и звуков. К сожалению, ничего толкового про Зону Шарку мне не рассказал. Он просто однажды сумел достичь такого состояния, а лишь немногие шаманы могут такое. А память у орков, как у золотой рыбки, помнят лет пятнадцать и то благо.       Зато стало видно, что Дамбальф — крут, такое придумать, выкрутить, проявить Феанора, потом сыграть на этом. Но я могу это использовать, теперь будет во что тыкать Феанору, который не такой крутой переговорщик, как он о себе думает. А у Фео с самомнение похуже, чем у Люцифера, который падший. — Хорошая попытка, оценил, но я знаю откуда я. — ответил я Дамбальфу с саркастичной улыбкой. — Хочешь сказать, что ты не сын Моргота и Феанора? — Лили Эванс и Джеймс Флимонт Поттер подарили этому телу жизнь, но на самом деле я сын Дженнингсов, они меня воспитали и взрастили. В любви к семье, в уважении к старшим. Я научился у них многому, но ещё большее я обрёл сам. И на самом деле... — я осёкся, но даже после трёх глубоких вдохов я не смог сказать всей правды. — Продолжай, Гарри, я выслушаю тебя, какой бы тяжелой и чёрной правда не была для меня. — Дамбальф добродушно улыбнулся мне, поблёскивая глазами. — Я выслушаю всё, что ты хочешь мне сказать или хотел и отвечу за всё с чем я тебя оставил. — Правда в том, что я не ваш Гарри Поттер. — сказал я, сохраняя спокойствие, мне это не трудно.       Легче от этого мне не стало, сказать правду, что я пришёл из другого мира и меня послали грабить и собирать ценные вещи в Арде. Такое произнести я не мог, что-то в этом казалось мне неправильным.       Дамбальф был растерян, он начал ходить из стороны в сторону, но потом не выдержал и сев на камень закурил. Прикуривал он от интересного изобретения — спичек. Поначалу я подумал, что в Шире где-то спрятаны промышленные комплексы, которые производят белый фосфор и соляную кислоту. Но всё оказалось куда проще.       Арда хоть и похожа издалека на Землю-Один, но могу поспорить, что если я привезу сюда биологов, то они откроют очень много интересного о свойствах флоры и фауны. Так и тут, спички лишь издалека походили на наши. Были деревянными палочками, на концах которых была замотана тряпочка, пропитанная экстрактом некоторых видов растений. Сами палочки хранились в деревянных шкатулках, искусано покрытые резьбой, в Шире даже ярмарки были и конкурсы на самую тонкую работу. Только вот в шкатулке была два отсека: первый с палочками, второй с порошком. По отдельности ничем не примечательно, но стоит опустить палочку в порошок, а потом достав подуть, как происходила химическая реакция и спичка загоралась.       Вот вроде спички — такое простое изобретение, а так много различий. И в этих различиях кроется очень многое, именно из-за того, что здесь есть такие травы и минералы, химическая промышленность может и не взлететь. Хотя, стоит попробовать хоббитам рассказать о роботах и автоматизации производства, глядишь может и победят лень ненадолго, чтобы потом никогда больше не работать.       Дамбальф тем временем затянулся и выпустил дым в форме нескольких колец, непременно надев обратно Нарью. Он внимательно следил за мной, а я ждал. — Что значит не мой? — наконец отмер старик. — А то и значит, мы с вами из разных отражений. Вы умерли и переродились здесь. Но есть и другой способ путешествовать по мирам, через Врата Ночи, например. Видать Мелькор их проломил для того, чтобы позвать на помощь.       И я даже не врал, через Врата Ночи действительно можно перейти в Промежуток, а из Промежутка попасть в любой мир, который с ним пересекается. А то, что я открыл другие врата, про это говорить не будем. — То есть ты хочешь сказать? — Что существует множество вариантов Арды и Земли, да. Это знают все путешественники между мирами. — заявил я, пытаясь раздуть, как много больше авторитета из себя. — Но с какой? — Ой, профессор, вы реально полагаете, что с внешней стороны на миры вешают бирки с номером? — Мало ли, я никогда не путешествовал между мирами. — Но вы айнур, вы должны знать о мироустройстве куда глубже остальных. — Это не так, знание об устройстве мироздания слишком всеобъемлюще, чтобы им владеть. Мы, айнур, вслушиваемся в Музыку, настраиваемся на неё и тогда мы можем творить мир. Но чем больше мы воплощали мир, тем тише становилась Музыка. — А валар, я так полагаю, слышали Музыку постоянно, вернее одну из множества композиций. И когда мир воплощался они теряли силы, что их напугало, да? — Воистину. Тогда получается, получается, что... — Дамбальф задумчиво поглядел на меня и затянулся трубкой. — Получается, что вы истари шрака гоняете вместо того, чтобы наслаждаться свободой. Если валар вас не заставили, а вы не клялись, то они дали вам свободу. Так что, если у вас нет политических мотивов ради Высшего Блага и всего такого, приводить Волдерона к власти над Средиземьем. То сдавайте сюда кольцо, хватайте вашего дружка-пирожка Гриндевальда и езжайте счастливо жить вместе в Шире.       Дамблдор сидел очень озадаченным и без конца тянул из трубки, беспорядочно выдыхая дым, как же хорошо, что здесь открытая терраса. А вот Радагаст что-то не спешил на помощь, может не звал Дамбальф никого? И он всего лишь старый старик? И что, если и да? Раскаяться о том, что его пинал?       Похер, мне нужно кольцо, и заслать его куда подальше, Шир — идеальное место, осталось убедить его прихватить своего любовничка. — И что тогда ждёт Средиземье? — Я откуда знаю, здесь столько различных вариантов и политических решений, что... А я понял, вы почему-то думаете о добре и зле, об единой картине мира блага... — Разве это не так? — с наивными нотками в голосе спросил старик, наклонив голову на бок. — Не так, во вселенских масштабах абсолютно без разницы кто победит. Орки или люди, в конечном итоге, кто-то один из них наследует Арду. И оба народа принесут благо, для Арды. А пока они сражаются, не будет никакого блага, ни для орков, ни для людей, ни тем более для арды. — Орки? Благо? — Дамбальф поднял брови и поглядел на меня с большим сомнением. — Гарри, ты с ними общался? — А то! Гибель или восход Саурона ничего не решит и не поменяет. Хватит мнить себя неизвестно чем, а главное, способным решить судьбу мира. — Кажется, мальчик мой, ты мнишь себя таким. — парировал Дамбальф забивая ещё одну трубку, да сколько у него их!? — Нет, мне нужны кольца, сильмарилы, может парочку палантиров, побег Нимлота, ну и может по паре представителей местной флоры и фауны. А так, я только и могу, что подтолкнуть эльфов к их судьбе. — И освободить Валинор? — Это уже часть сделки с Феанором, всё же не помочь величайшему из нолдор будет просто неправильно. — И почему я должен тебе верить, Гарри? — вернул мне мои же слова вредный старик. — Не хотите, не верьте, — развёл я руки в стороны и пожал плечами. — Только я уже здесь и что вы тогда будете делать? Вернётесь назад и доложите Манвэ? — Займусь своими делами. — ответил Дамбальф и надулся, как лягуха, укатавшись в свой серый плащ. — Ну, и отлично, где Кольцо вы знаете, в подземелье ещё чахнет Траин, куда его вести вы знаете, я собираю местных урук и выдвигаюсь в Мордор.       Я развернулся на пяточках и пошёл к спуску с башни. — А Нарья!? — спохватился Дамбальф, вскакивая с камня. — Да, похуй, — махнул я рукой. — Я мальчик умный, как-то да выкручусь. Так что бывай, аллигатор. — Подожди! — окликнул Дамбальф, протянув в мою сторону руку.       Я остановился и развернулся, всем видом показывая, что уже поднадоел мне старик и я спешу. — Я не всё понял, если... — Ждать орлов я не буду, время поджимает, играть дальше в «Развлеки древнего старика» я не намерен. — Всего несколько ответов. — Три! — я показал пальцами на правой руке, сколько у него есть ответов. — Причём здесь Гриндевальд? — на полном серьёзе спросил старик и я загнул палец. — Вы же с ним любовнички, постоянно жаловались, что нет времени провести вместе, всё политика и политика, а тут у вас есть реальная возможность жить долго и счастливо в Шире.       Лицо Дамбальфа вытянулось, а глаза собирались отправиться в свое отдельно приключение, выскочив из орбит, даже показалось, он ещё сильнее поседел. Я же смотрел на него, особо не выражая эмоций вертят неприличный английский жест из двух пальцев. — Кто тебе такое рассказал, Гарри? — Это секрет Полишинеля, — загнул я второй палец. — Все и так знают, что вы жили вместе со школьных лет, но делают вид, что это их не касается. На публику вы никогда это не выносили, а публика не задавала вопросы. Всех беспокоит кто будет назначен наследником, чем с кем спит Дамблдор. Откуда узнал я? Так об этом есть множество анекдотов, вот например, подымается Дамблдор на астрономическую башню, а там стоит староста Рейвенкло... — Стой-стой-стой, — замахал руками Дамбальф. — Я всё понял, просто ты должен понять, я не такой. — Да мне фиолетово, кого и где вы трогаете. Гэндальфа я не уважаю, так как он предатель, не знаю его мотивов, но Кольцо он отдал хоббитам по своей воле. А вот Дамблдора я уважаю, и вы на него похожи, хоть и как отражение в зеркале.       Дамбальф задумался и стал рассматривать свои шикарный сапоги из кожи, пытаясь собраться с мыслями. Я ждал и продолжал рассматривать один оставшийся палец. — Дамблдор... — наконец-то проговорил севшим голосом Дамбальф. — Как ты к нему относишься? Только честно! — ткнул в меня деснице старче. — Честно? — загнул оставшийся палец и почесал у себя в затылке, разминая шею. — Профессор Альбус Дамблдор — человек скала, я уважаю его, как политика, волшебника, учёного, педагога и воина. Хотя я и не видел всей его мощи, но то, что я видел — впечатляет. Идеализирую ли я его — возможно. Хочу ли я стать таким, как он? Не думаю. Близки ли мы с ним? Да, думаю да. Он мой наставник, учитель, опекун и просто близкий человек, с которым я могу посидеть и проговорить всю ночь напролёт. Феникс Фоукс разделил с ним и мной свою кровь, так что, мы куда ближе, чем я себе думаю.       Дамбальф настолько вошёл в роль, что даже смахнул натуральный слёзы полой своего плаща. Ой, словно я так не умею играть, нашёл на что давить. — Гарри, был ли ты счастлив, после моей... Смерти твоего Дамблдора?       Я лишь показал сжатый кулак Дамбальфу и повертел им в воздухе, после чего пошёл вниз, но остановился и обернулся к старику. — Счастье — название поезда, на котором ты едешь, а никак не название станции, на которую ты прибываешь. Кто думает иначе, тот глупец и заслуживает то несчастье, которое получает.       Я стал спускаться, оставляя Дамбальфа за своей спиной, потеря Нарьи — существенно осложняет мои планы, но заигрывать с Кармой и устраивать бой с Дамбальфом мне не хочется. Осталось разобраться, кто скрывается за маской старика в сером и как он будет вмешиваться в мои планы. Буду надеяться, что я не сыграл ему на руку и тоже спутал планы. Надеяться на то, что он осядет в Шире или отдаст Нарью смысла не имеет.       Что же, я вода, а значит надо обтекать, я знаю, где искать других Хранителей, и если Дамбальф будет на стороне Манвэ, то скоро ко мне приедут Девятеро, а это уже хорошо. Надо сейчас отослать орков в Мордор пускай собирают армию, мою армию, валар пора ответить за свои грехи. Но сначала, если Нарья не пришла ко мне в руки, я заберу другое кольцо...

Арда. Средиземье Изенгард. Ортанк Покои палантира Истари Саруман

      Словно горящая плеть, что-то ударило по сознанию Сарумана приковывая его внимание к миру. Что-то изменилось и это чувствовалось в воде, земле и даже воздухе. Бросив все свои дела в подземелье, где он проводил свои эксперименты по выведению новой породы орков. Старик в белом поспешил на самый верх Ортанка, где у него были покои под его палантир. Проклятая вещь, принесённая Феанором в дар эльфам и людям, а потом извращеная Сауроном для его злобных дел. Саруман верил во всю пропаганду против Моргота, даже в ту, что он придумал сам, ведь, как его учил его наставник Йозеф Геббельс: «Чем более откровенную ложь ты кормишь толпе, тем с большей радостью она её ест». Но сейчас его палантир служил ему, и в первую очередь для связи с Сауроном.       Во времена благоденствия в Валиноре Саруман пару раз встречался с этим майа, тогда они были равны, тогда он находил его слишком вспыльчивым, нетерпеливым и всегда возводившим всё в крайность. Саурон достаточно быстро прибился в ряды Мелькора, ради обещанной свободы, в первую очередь свободы от Музыки. Конечно, Саурон получил обещанную свободу и невероятное могущество, которое после растратил до последней капли. Сейчас он был лишь тенью своего прежнего величия. А когда-то он был очень полезным, очень жестоким, и нетерпимым инструментом в руках Величайшего Врага Арды — Моргота.       Саруман сам бы прибился в ряды Моргота, но он пришёл из иного мира, да-да, когда сидишь в построенной собственными руками (пленных из трудовых лагерей) темнице, то очень быстро привыкаешь много читать и писать. Кроме научной и политической литературы, время от времени Гелерт Гриндевальд отвлекался и на художественную. Так он познакомился с книгами посвященных Арде. Найдя их слишком скучными, Гелерт дочитал только до средины второй книги «Путешествие Гэндальфа», где от лица одного из истари рассказывалось о событиях Арды, и вторая была посвящена прибытию в Средиземье. Но уже тогда он запутался во всех этих названиях, топонимах и прочих событиях.       Какое же его было удивление, когда он умер в своей теплой постели и оказался на вокзале, где ему предложили второй шанс. И только то, что он вспомнил имя Мелькор остановило от присоединения к нему. К своему разочарованию Гелерт знал слишком мало о событиях в Арде, поэтому он стал забывать свою первую жизнь, чем дольше он жил, тем меньше от Гриндевальда в нём оставалось. Только некоторые имена, ключевые события, и лицо его политического противника — Альбуса Дамблдора — пешке в руках умелого французского интригана с огромным стажем — Николя Фламеля. Именно они вдвоем извратили его идею о Высшем Благе и превратили в какое-то Общее. Пфф, словно эти немецкие философы с их коммунизмом.       Ведь всем очевидно, что общего блага нет, есть только высшее благо! Империи рождаются, империи гибнут, на их осколках подымаются новые. Гелерт прожил долгие годы, настолько долгие, что уже забыли за что его держат в Нурменгарде и просто сторожили, как традицию. Пожизненный строк есть пожизненный срок, даже если ему была отпущена вечность. Гелерт видел, как рушится Российская Империя и на её обломках подымаются новые малые государства. Видел рождение и крах Рейха и как на его пылающем трупе поднялись Объединенный Графства Северной Америки. Помнил и войну в Мексиканском заливе, когда ОГСА вступила в войну с Колумбийской Федерацией. Помнил и их гибель, помнил о Братстве Нод, которое поднялось в Сараево и охватило все Балканы, а потом и умирающую старую Европу с молодой и наивной Северной Африкой. Помнил, как пришёл конец и братству, как появилась надстройка глобалистов — Всемирная Оборонительная Инициатива. Помнил, как и на её руинах поднялся Индо-Китайский Доминион, и как пал он.       Много раз люди пытались построить общее благо, переосмыслить экономику, человеческие отношения и каждый раз общее гибло перед лицом высшего. Самое ироничное, что на его темнице, его Нуменгарде было высечено: «Ради Общего Блага», из-за чего его, Гелерта Гриндевальда — правую руку Йозефа Геббельса — стали считать последним европейским коммунистом. Эту последнюю шутку Судьбы он запомнил особо хорошо. И теперь, свободный от своего вала, свободный в своих решениях. Он, Саруман! Майа, скрывающийся под ликом истари, обманувший всех и поверивший в свой обман. Именно он будет править Средиземьем. И не ради общего блага эльфов и людей, как продолжает словно мантру повторять Гэндальф, а ради его, высшего блага. Ведь высшее благо может быть только его.       Размышляя над всем этим, Саруман взлетел на вершину башни. Саурон уже поделился частью своей силы, и теперь утерянные способности айнур вновь ожили в пределах Орктанка. Пока устойчива связь, пока работает палантир, мощь будет струиться к башне. И новая порода орков только делает его сильнее. И чем больше их становилось, тем больше могущества возвращалось Саруману.       Мужчина с густыми чёрными бровями, белоснежно-белыми волосами, короткой, аккуратной козлиной бородкой. Весь в белом, только его посох был чёрным. У него было вытянутое, идеальное лицо, достойное скульпторов Вермахта. Он вытянул перед собой руку, которая оканчивалась идеальным маникюром, острыми когтями, и палантир под его рукой ожил.       Первым делом Саруман начал звать своего Властелина, Саурон очень любил, когда перед ним играют раба и пресмыкаются — несчастный и лишенный уверенности в себе майа. Но Властелин молчал, тогда Саруман обратился к тому, кого считали правой рукой Тёмного Властелина. — Абраксас! — позвал Саруман через пустоту, которую связывал палантир. — Слушаю тебя, Саруман. — ответил назгул через палантир в Минас Моргул.       Абраксас Малфой — король-чародей из Ангмара — первым из людей получивший кольцо власти от Саурона. Кольцо наделило его невероятной мощью, словно он когда-то был айнур, а не простым смертным. Но чем ярче сиял Абраксас, тем меньше в нём оставалось человечьего, постепенно кольцо овладело им, превратив в вечного слугу Тёмного Властелина Саурона. — Я не могу найти Тёмного Властелина, что у вас происходит?       Саруман почувствовал холодное прикосновение назгула, словно он пил жизнь через связь палантира. Саруман не любил вечных рабов Кольца, ведь кто владеет Кольцом обладает и назгулами. А ещё они вечно поглощали жизнь и оскверняли всё, к чему прикоснуться. Саруман находил их мерзкими, но могущественными, но как только он завладеет Кольцом, они будут служить ему. Закрыв окклюментным щитом свой разум, Саруман продолжил слушать ответ назгула. — Тёмный Властелин сражён, так докладывает Мальсибер, он бежал, как только Властелин пал, Дол Гулдур пал, Кольцо навсегда утеряно и отсечено. Мы больше не слышим его Зова. Саурон был сражён древним врагом. — Древним врагом? — переспросил Саруман пытаясь всеми силами вспомнить о каком враге идёт речь. — Неужели Эонвэ вернулся завершить начатое? Или один из детей Лютиэн добрался? — Нет, Саруман, более древний враг — Ха-а-а-ри По-о-о-та. — Абраксас специально говорил медленно, шипя и шепча, растягивая гласные.       Саруман в первый раз слышал это имя, но он отлично помнил долгие разговоры с Сауроном, когда он пытался околдовать своим голосом Тёмного Властелина. И его рассказы о Лютиэн, которая была ему как кость в горле, и больше всего он боялся именно её детей. Лютиэн была наполовину айнур, а значит этот Хари Пота мог быть только, или айнур, или полукровкой. Саруману очень не понравились его выводы, поэтому он обратил свой взор на Дол Гулдур.       Палантир не только обеспечивал связь между мыслящими существами, но и показывал отдаленные места. Показать он мог всё, но только глазами других разумных. И здесь начинались проблемы, ведь если разум эльфа весьма безмятежен, а разум человека редко сосредотачивается на чём-то одном. То разум орка полон эмоций и напоминает катание на ретивой лошади. А вот с разум птиц и грызунов был настоящей проблемой, а если брать тех, кто воспринимал мир иначе: змеи, пауки, летучие мыши — это был сущий кошмар. Но к удаче Сарумана, сейчас в Дол Гулдуре стоял отряд орков, который лишившись своего вождя в лице Саурона, устроил выяснение отношений на тему того, кто будет следующим вождём. А вот уже он ответит на вопрос что делать.       Постоянный крик, драки, выяснение старых обид, всё это мешало Саруману получить хоть какую-то информацию о происходящем, пока удалось понять только: кто-то важный сидит в башне, куда-то исчез Тёмный Властелин, надо что-то делать, хочу постукаться. Наблюдая глазами различных участников событий Саруман скривился, когда попал в разум мыши вампира. Он считал орков дикими, примитивными индивидуумами, которые не знают добра и которых надо постоянно держать в страхе. Но как работать с вампирами он не знал, так как их разум крутился вокруг одного — крови.       Поморщившись от того, с чем приходиться работать Саруман заметил знакомую тушу — это был ручной тролль Гэндальфа, чьё имя Саруман благополучно забыл. Это был эксперимент по возможности привить доброе и вечное тупым троллям. Гэндальф говорил, что у него получается, Саруман лишь иронично улыбался, как, если не ему знать, что всё доброе и вечное всегда обращается во зло. Сделай тролля умнее, и он начнёт грабить поселения людей во много раз эффективней.       Но наличие туши означало одно — Гэндальф был здесь, но его разум был закрыт, а значит он не мог скользнуть в него, значит надо было поискать другой разум, ведь он не сидел там один. Но сколько бы он не всматривался, башня была пуста. Наблюдая за ней чужими глазами Саруман наконец-то дождался, когда там вспыхнул свет, что-то там действительно происходило. Во вспышке света Саруман успел увидеть двоих, нет троих, он поспешил туда, пока они не исчезли, он скользнул в разум маленькой девочки и…       Он оказался среди звёзд в далекой эльфийской крепости, что величественно возвышалась белым камнем вокруг девочки. Всюду были разбиты сады, играли фонтаны, выложена мозаика на полу, а стены украшала искусная резьба. Такое можно было встретить разве что в Валиноре, среди развалин Тириона. Помня наставления Ниэнны Саруман скользнул в разум девочки, ещё слабая и неокрепшая она обнажит ему все свои мысли. Но девочка лишь поправила волосы, заведя прядь за ухо на попытки Сарумана. — Так-так, кто же это у нас здесь? — отозвался голос девочки внутри разума Сарумана, словно она нашла его через палантир. — Маленький паразит!?       Саруман инстинктивно закрылся щитом, представляя себя безмятежным флагом, что реет на фоне голубого неба, где-то над Рейхстагом. Но мощь собеседника была невообразимая и она проломила защиту. Саруман остался наедине, в темноте, только он и горящие изумрудные глаза, под которыми виднелась хищная улыбка. Саруман попытался разорвать связь, но он не чувствовал палантир. Это была ловушка, и она захлопнулась. — Ты меня видишь!? — прозвучал голос стоголосым эхом, отражаясь от невидимых стен, фокусируясь на Сарумане. — Да, моя госпожа, вижу и слышу, — подобострастно склонился Саруман вкладывая всю свою волю, всё свое желание в своей обворожительный голос. — Я Саруман — ваш нижайший слуга, раб вашего величия. — Твой ГОЛОС не властен надо мной! — прозвучал голос госпожи, обрушиваясь водопадом ненависти и ярости, глаза сверкнули и Саруман взвыл от боли, словно тысяча острых кинжалов пронзили его.       Эта боль помогла ему, он оторвал руку от палантира, рука дымилась, словно обгорела. Майа быстро накинул на палантир чёрное покрывало, скрывая бушевавшее в нём зелёное пламя. С кем бы он там не столкнулся, это не была маленькая девочка, это был настоящий монстр.       Саруман продолжал расхаживать вокруг палантира, было опасно вновь обращаться к его силе, ведь маленький монстр может его там ждать. Но что, если монстр пришёл туда, как и он, поглядеть на странные события. Саруман сдёрнул покрывало с шарика, он был матовым, тёмным и не излучал враждебности. Саруман взглянул на свою руку, хоть он и обучался у Эстэ — валиэр врачевания и исцеления — Саруман не смог восстановить кожу на своей ладони, там красовался уродливый рубец на всю ладонь. Саруман сморщил свои идеальный губы, но потом снова вернул безмятежность своему лицу.       Израненная рука вновь нависла над палантиром, а мысли Сарумана устремились к Дол Гулдуру. Он вновь стал блуждать, но теперь более осторожно скользил от разума к разуму, он пытался по обрывкам разговоров или чужих мыслей всё же понять, что это был за свет, что происходит в этой странной башне. Но никто, ничего не знал. Саруман уже отчаялся что-то узнать и собирался вызвать Радагаста и Гэндальфа к себе, как внезапно что-то ощутил.       Нет, не Саруман в своей башне, а орк, через чьи глаза он наблюдал. Могильный холод, который исходил только от назгулов, что-то подымалось из глубин крепости, принеся с собой отчаянье и вкус смерти. Тишина охватила небольшой двор крепости, летучие мыши взлетели в небо и стали кружить. Все орки, молодые и старые, свирепые и остывшие, ещё живые и уже мёртвые. Все замерли и обратили свой взгляд на гостя.       Саруман был очень удивлён, это был эльф, эльф-нолдор, нет, не просто нолдор, а из первого дома, так ещё и носил цвета Феанора и его личный герб на груди. Так одеться не многие решились бы в этот век, это было словно взрыв из прошлого, хлёсткая пощёчина нынешними укладу. Но внимание наблюдателя сосредоточилось на левой руке, лишенная кольчужной рукавицы, полностью оголенная, Саруман чуть не лишился дара речи и не разорвал связь. На пальце было Кольцо, то самое Кольцо, что он так желал заполучить, он должен был стать Властелином Колец!!!       Саруман перестал метаться и взял под контроль эмоции, он сосредоточился на Кольце, пока юный эльф шёл к небольшой деревянной сцене, где стояло два молодых и свирепых орка, сражавшихся за место капитана. Кольцо светилось, но не тёмным наречьем и алым пламенем, а ровной, холодной лазурью. Но больше всего удивило Сарумана то, что Кольцо сидело на цепи. Это было гениально! Как только он во всём разберётся и поймёт замыслы врага, Саруман собирался бежать в кузницу и ковать себе такую приблуду. Тогда уж точно у него не отберут Кольцо, когда он его заполучит.       Эльф вскочил на сцену и коснулся рукой плеч двух орков, который разгорячённые дракой, стояли скрестив руки на груди и взирая на него сверху вниз. Эльф что-то прошептал им, и они побледнели словно встретили саму смерть, отшатнувшись и слегка пошатываясь они сбежали прочь со сцены. Эльф обернулся к толпе, все с очень большим скепсисом на лицах и ещё большим ожиданием смотрели на эльфа. Он развёл руки в стороны, и словно прибой, толпа расступилась, освобождая место перед сценой. — Урук! — обратился эльф к своим зрителям, его голос был громким, но в меру, он был звонким, но грубым, он был мелодичен и был он воинственным. — Урук-хай! Гордый урук-хай! Свободный урук-хай! Я слышал вам нравится война, я слышал вам очень нравится война, я вижу, что вы любите войны. Я чувствую, что вы всем сердцем любите ВОЙНУ!!!       Его речь начиналась медленно и неспешно, тихо-тихо, с каждым словом нарастая, как прибой, чтобы обрушиться на толпу. Разогревая и разгоняясь от каждого слова, орки стали улыбаться, стали щерится и толкать локтями друг друга: «Послушай, что он говорит, может и эльф, но дело говорит» — проскакивало в мыслях среди толпы. — Вы любите внезапные атаки, подавляющее наступление, засадные атаки, осады, штурмы, долгие марши, победные парады, стычки, вылазки, нападения, конвои. Вы любите войну. — эльф задержал дыхание и присел едва заметно, склонив голову. — Войну на поражение, войну до победного конца, войну на улицах, войну в окопах, войну среди деревьев, войну кровавую, войну безжалостную, войну во всех её проявлениях. Вы дети Войны, вы созданы Войной!       Орки стали распаляться, словно перед ними был удав, а они стая макак, погружались в кровавый транс. Внутри них что-то зрело, эмоции стали бурлить, словно кто-то в давно погасший огонь кинул свежих дров и плеснул бензина. Все мысли гасли, оставались только одно — бесконечный кровавый геноцид всего живого. Древние потухшие инстинкты вновь пробуждались умелым кукловодом. — Тогда ответьте мне, урук, ответьте мне, урук-хай, гордый урук-хай, ответь мне, ПОЧЕМУ!?       Толпа заорала в ответ, но ответом был лишь громоподобный рёв, что стирал всё из разума орка, оставляя там лишь одно — ВОЙНУ. — Почему урук рубит лес, почему урук строит стену, почему урук возводит башни, почему строит мосты, почему работает в поле, ходит на охоту, почему урук занимается чем-то кроме ВОЙНЫ!? — ВОЙНА!!!       Кольцо засияло ещё сильнее, словно схваченная звезда Кольцо стало сиять, и свет охватил всех орков, они сжались, но потом поняли, что свет исцеляет, раненые стали чувствовать себя лучше, а кто был здоров ещё сильнее погружаться в безумный транс ВОЙНЫ. — Тогда услышьте меня, свободный урук-хай! Я Сиятельный Властелин! — эльф вспыхнул словно пламя, свет разлил по нему, глаза загорелись пламенем, а плюмаж на шлеме обратился в само пламя. Свет охватил его фигуру сзади, и словно огромная тьма легла за его спиной затмевая сами звёзды. — Следуйте за мной, урук-хай, но не преклонив колено, а высоко подняв свое оружие, следуйте за мной, и мы принесём с собой WAAAGH!       Все орки, как один слились в единый организм, стёрлась преграда, что отделяла одного орка от другого, исчезли мысли, который когда-то их беспокоили: кто они, куда они идут, зачем всё это? Всё потонула в полыхающем алом пожаре, в котором оставалось место только для одной мысли: ВОЙНА! И все орки, как один подняли высоко вверх свое оружие, а у кого не было поднял свои кулаки, и все они прокричали одно слово, слившееся в единый крик. И слово это было.

WWWWWAAAAAAAAAAGH!!!!!!!

      Их крик подобен был взрыву вулкана, которые узрели все в Арде, даже высоко в небесах их услышал Эарендиль и Тилион, что хранил покой плода в своей небесной ладье. Крик был услышан всеми орками от Мордора до Утумно, крик докатился даже до Валинора и пробудил Манвэ от его дрёмы. Крик дошёл до Кирдана и приник в самое его сердце, его глаза загорелись, хоть он и был лишь недолго хранителем кольца, но именно это помогло достичь его сознанию открытых берегов Сумеречной Зоны. И вместе с этим пришло озарение, что он должен строить суда, которые принесут ВОЙНУ за океан! Гэндальф тоже почувствовал рождение чего-то нового наверху, но он был занят тем, что латал раны на теле последнего из королей Эребора. Поэтому он только покачал своей седой бородой и понял, что не важно принесёт Гарри добро или зло, покоя в Средиземье не будет. И именно этого сильного пинка Средиземье и нужно было, чтобы пробудиться от сна, в который погрузили валар Арду.       Сарумана засосало в водоворот ВОЙНЫ и понесло, закручивая течением, он барахтался, крутился, пытался выбраться. Но его личность, даже несмотря на то, что он был майа, стала растворятся в этом безумии. Словно ему на голову надели раскалённый обруч, именно это заставило его разорвать связь, пока он не растворился.       Оторвав руку от палантира, он закричал от боли, его рука стала чернеть, иссыхать и тлеть на глазах, осыпаясь пеплом. Его белые одежды охватила чернота, и они стали тоже пеплом, лишь небольшая часть на правой стороне осталась белой. Его левая часть лица обгорела, превращаясь в угли, глаз лопнул, шипя и пенясь выливаясь из глазницы, лоскутами опадала кожа и вылезали волосы. Они становились чёрными, лишь правая часть лица осталась нетронутой. С глухим стуком, останки Сарумана упали на пол, из его рук выпал посох, блестящий в навершии сильмарил ударился об пол. Палантир нагрелся и треснул, разломившись на четыре части, из него освободился чёрный дым. И всё замерло в Орктанке.       В Мордоре, в одной из самых отдалённых его частей, в самой глубокой впадине, среди неприступных скал, спрятался остаток духа Саурона, он весь дрожал, он затаился, он чувствовал, как Смерть дышит ему над ухом. И у Смерти был четкий образ — Гарри Поттер.

***

       Орки спешно уходили из Дол Гулдура, рассвет только-только заблестел на горизонте. Стая гигантских летучих мышей вампиров разлетелась в разные стороны собирать товарок. Гэндальфу не надо было смотреть на них, чтобы понять, какое безумие в них вселилось. Сегодня в крепости родилось нечто ужасное или прекрасное, но точно нечто новое, что никогда не видела Арда до сих пор. Словно старые заготовки Моргота вновь оживали, и их оживлял его старый ученик, который когда-то всколыхнул Арду, и пришедший из иного мира Гарри Поттер. Гэндальф лишь улыбнулся тому, что насколько иронично было бы, окажись его Гарри Поттер Феанором. Гэндальф усмехнулся и покачал головой, нет они очень разные.       Старина Билл уже уселся поудобней, чтобы обратиться в камень с первыми лучами. Тролли обращались днём в камень, внутри камня помещался свет солнца, и в течение дня тролль поглощал всю силу, восстанавливая себя и готовясь к ночной активности. Будучи уязвимыми днём, тролли редко путешествовали одни, но Билла защищал сам Гэндальф, который выбрался наружу, чтобы покурить. Вредная привычка стала неотъемлемой его часть, впрочем, и до своей бытности Гэндальфом, Дамблдор любил раскурить трубку перед камином.       Крики орков удалялись, начал алеть закат, в тишине и покое послышались голоса птиц и стрекотание насекомых. Гэндальф выдохнул дым, и он принял форму знака вопроса из его первой жизни. Всё ещё будучи Хранителем Нарьи он думал о том, что ему делать теперь. Очевидно было, надо идти освобождать Эребор. Траин оказался жив, тяжело изранен, но жив, ещё не сошёл с ума от пыток и в скором времени поправится. Так же Гэндальф задумался, стоит ли ему сообщить Элронду или Галадриэль, что за их кольцами охотятся. Гэндальф лишь вздохнул, слишком многое упало на его жизнь, в которой он не был молод, а был дважды стар. Как он устал от всего этого дерьма, он вновь вздохнул и поглядел на кольцо. — Упрямый, как дварф, зачем я его себе оставил? — спросил седой старик в сером свое кольцо. — Не теряй надежду, всё у тебя получится. — послышался звонкий девичий голосок, и легкая ручка легла на уставшую, сгорбленную спину Гэндальфа.       Он обернулся и не поверил своим глазам. — Хозяйка Ниэнна? — спросил Гэндальф, готовый за сегодня поверить во что угодно. — Нет, я просто на неё похожа. — ответила девочка и звонко рассмеялась. — Мне очень лестно, что ты меня такой видишь.       Девочка присела рядом, совсем рядом, что старик смог коснуться её, она чувствовалась очень живой, просто переполненной энергией и позитивом. Пользуясь случаем, Гэндальф внимательно рассмотрел собеседницу и нашёл, что она совсем не похожа на наставницу. Но она ощущалась в точности, как она, поэтому старая, уставшая память Гэндальфа играла с ним злые шутки. — С кем имею честь? — Я Надежда! — Оу, и что в столь ранний час, в столь тёмном месте забыла столь прекрасная особа?       Девочка звонко рассмеялась и её смех улетал далеко-далеко за кроны деревьев. И её смех словно пробуждал природу, вселял в неё надежду, давал силы бороться со скверной. — Я пришла подарить тебе себя. — Увы, вы опоздали, Надежда, я уже слишком стар для этого.       И вновь смех стал ответом на пошлую шутку старика, словно ничего в мире не способно смутить девочку, ведь она была чиста и невинна. Гэндальфу стало стыдно за его колкий ответ. — Тебе стоит перестать видеть тьму среди теней, видеть зло в сердцах людей, желать добра тому, кто не достоин его. Не теряй надежду, дай Гарри ещё один шанс. — И чем этот шанс обернётся для нас? — Ничем хорошим, очевидно же, — Надя засмеялась, но прикрыла ладошками рот. — Пойми его правильно, он не хочет зла, как такового, он хочет перекроить мир так, как считает правильным. — Даже, если он считает правильным зло, я должен ему повзолить его принести? — Не будь букочкой и поставь себя на его место. — Надя обняла старика и положила на его плечо свою голову. — Он маленький, запутавшийся мальчик, он многое знает и умеет, но он ещё ребёнок. Он только-только отыскал Надежду, он не познал Любви, к нему не пришла Земная Слава, а Вера-в-Человечество у него слаба. — Все мы страдаем, каждый по-своему и каждый несёт свою ношу, он несёт свою с высоко поднятой головой и гордостью. Зачем мне ему мешать? — стал по-старчески брюжжать Гэндальф. — Он слишком гордый, ты слишком упрямый, но он мальчик, он не видит так многое и так многое ему предстоит узнать. Но ему очень не хватает его Дамблдора. — Нам всем не хватает временами Дамблдора — героя, что придёт и всех спасёт, но Дамблдор не герой. Дамблдор — уставший старик, у которого всё ускользает из рук.       Надя прижалась сильнее к старику и потёрлась носом о его плечо. — Конечно, когда здесь всё закончится, Гарри вернётся к своему Дамблдору. Но ты мог быть его Дамблдором здесь. Заполнить его пустоту, вновь открыть его средце, повернуть всю тьму внутри него к свету. — Зачем мне это? — устало спросил Гэндальф, опуская голову.       Надя в ответ лишь тихо запела.

Руки твои сильные Ты защити слабого Мысли твои верные Ты научи глупого Глаза твои, твоя душа Добрая и чистая Дари её тому Кому больно одному Твори добро на всей земле Твори добро другим во благо Не за красивое спасибо Услышавшего тебя рядом

      Гэндальф слушал тихий, звонкий голосок полный добра и позитива Нади, и он постепенно околдовывал. Казалось, что он снова в Валиноре, снова майа, снова слушает песни Ниэнны, и постепенно он стал вспоминать. Вспоминать то, что он забыл, но где-то внутри осталось, ведь действительно он пришёл сюда творить добро. Добро ради общего блага эльфов и людей, так они должны были сказать всем, так почему Гэндальфу не поверить в ложь Манвэ, ведь он всегда верил в его ложь. Почему ему бы не воплотить эти слова, не помочь Гарри, направить Гарри, ведь он без его помощи точно собьётся с пути.       Гэндальф встал, Надя перестала петь и поглядела на него большими светлыми глазами, который светились невероятной силой духа, запертого внутри. И тут Гэндальфа осенило. — Ты сказала, что Гарри вернётся к своему Дамблдору. Разве он не умер? — Нет, что ты, он ещё жив и собирается жить вечно. — И который у вас сейчас год? — спросил Гэндальф и весь сжался внутри от напряжения. — Тысяча девятьсот девяносто второй от рождества Христова.       Повисло молчание, Гэндальф судорожно думал. — Выходит, что он… — ему было страшно озвучить свои догадки, нижняя губа предательски дрожала. — Да, он учится на первом курсе, ну, почти закончил. — ответила Надя с заразительной улыбкой. — ЭТО ЧУДОВИЩЕ!? — наконец-то не выдержал Гэндальф и выпустил весь пар, что накопился за сегодняшний вечер. — Я думал ему лет триста, как минимум, этому меркантильному, бесчувственному… — Да, где-то так и есть, но большую часть жизни он не помнит. Он очень запутан, и ему очень нужен Дамблдор, который ему поможет.       Гэндальф выдохнул и сел обратно на камень, доставая свою трубку. Он продолжал бубнить себе под нос что-то, но сделав пару затяжек всё же успокоился. — Куда он направился? — спросил старик в сером. — Он ушел к Эребору. — Опять это всё было представлением.       Надя встала и улыбнулась чисто и откровенно. — Ты ему обязательно поможешь, только поспеши, любое промедление дороже. — Я ещё не на что не согласился. — Не стоит себе врать, я знаю кто ты глубоко внутри и кем хочешь быть. — Иногда мне кажется, что мне не суждено им стать. — Судьба не властна над смертными, хоть и давлеет. — проговорила Надя и потрепала по голове Гэндальфа на прощание. — Но я не смертный. — Тогда может тебе пора выбрать? — прозвучал голос с властными нотками.       Но стоило Гэндальфу обернуться, как он понял, что остался один. Это была тяжелая ночь, старик перевёл уставшие глаза на солнце, широко зевнул, затушил трубку и пошёл готовиться спать.