Мое любимое Чудовище

В Кармале было жарко. В этой небольшой проклятой богами стране было жарко триста шестьдесят пять дней в году. К полудню все живое просто замирало, спасаясь от удушающей жары под крышами невысоких домов, прячась в пещеры и широкие щели скальной породы. В это время наконец-то прекращались боевые действия, и можно было даже спокойно поспать, готовясь к наполненной взрывами и автоматными очередями ночи. База находилась в одном из местных краевых центров, если его можно было так назвать, потому что большая часть зданий лежала в руинах, а немногочисленных сохранившихся строений после каждой ночи становилось все меньше и меньше. Сделать с этим хоть что-то не получалось, хотя стыдиться нам было нечего – мы старались. Число освобожденных заложников давно перевалило за тысячу, под охрану были взяты все стратегические объекты – местная атомная станция, из-за которой мы тут, собственно, и торчали, водоочистительные сооружения, больница. На такие мелочи, как до основания разрушенная школа и пребывавшее в запустении здание администрации сил уже не хватало. Да и что там было охранять? Вначале мы пробовали патрулировать город, но после того, как три ночных патруля без единого выстрела были вырезаны подчистую, а головы с перекошенными смертной агонией лицами подбросили нам же на блокпост, от этой идеи вынужденно отказались. Мне было жалко так бездарно терять людей. Уже через год понять, где оппозиция, а где официальные войска стало невозможно. Кажется, мы сдерживали и тех, и других. И, если бы не проклятая атомная станция, я давно бы потребовал от командования сворачивания операции, но уже три предотвращенные попытки взрыва убеждали в обратном – мы обязаны держаться, иначе эти восточные фаталисты превратят всю Кармалу в радиоактивную пустыню, не поздоровится и соседним государствам. Но мы устали. Боги, как же мы устали за почти четыре года! Нас нужно было сменить, а постоянные отговорки командования уже не вызывали ничего, кроме глухого раздражения. Я не подписывался жить в этой проклятой стране. У меня дома молодой омега, я собирался родить ребенка, и что вместо этого – кормлю мух в грязной, пыльной полупустыне? В раздражении снова, в который уже раз, тянусь к аппарату спутниковой связи. В трубке белый шум, потом уверенный мужской голос дежурного. - Н355, слушаю вас. - Полковника Никольса. Еще минута ожидания и я слышу знакомый, чуть хрипловатый голос: - Мэрдок? Слушаю! - Какого черта, полковник, мы торчим тут уже четыре года? Когда бригаду сменят? - Мэрдок, извольте выбирать выражения! Мы говорили с вами на эту тему – приказ у Президента, он не подписан. - Так поторопите его, а еще лучше – приезжайте сюда сами и попробуйте пожить с нами хотя бы полгода. Мы все обриты налысо, после того, как я обнаружил в третьей роте вшей. Тут нет нормальной бани, нет прачечной, а вода в местных реках не годится ни для того, ни для другого – вся в песке. - Но местные живут тут веками и не жалуются, как бабы! - Вот пусть они и живут! Нам нужен отдых, полковник! - Не повышай голоса, сынок, - устало попросил он. – Я делаю все, что могу, даже дружеские связи задействовал, но у нас тут кризис – почти вся промышленность рухнула. Президент и правительство работают даже ночами, чтобы поправить ситуацию. Боюсь, им не до потерянной в чужой стране бригады. А без приказа вытащить вас отсюда не могу уже я – не имею права. Все что могу – лекарства, боеприпасы, продовольствие. На это жалобы есть? - Нет! – мрачно буркнул я, потирая на подбородке двухдневную щетину. - Держитесь, ребята. Вот и все, что я могу вам сказать. Я смог протолкнуть приказ о вашей замене в красную срочную папку. Но даже она отсматривается не чаще раза в неделю. Так-то. - Понял. Конец связи. В раздражении швыряю трубку на аппарат. Опять, в который уже раз, одно и то же. Да об этой красной папке я слышу больше месяца! Боги, как же тут жарко… Но выйти на улицу вообще не вариант. В зыбком мареве раскаленного воздуха можно перегреться за полчаса. Уж лучше пусть и душная, но тень армейской палатки. - Ну, что? – с вялой надеждой спрашивает Мэт - мой зам. - Все то же. Эти штабные суки не жрали того говна, в котором мы варимся. - Не бесись. Все равно это ничего не исправит. Давай лучше спать, потому что ночью опять начнется карусель. Он прав. Потому мы и падаем на узкие армейские койки, находящиеся тут же, в штабной палатке… Для того, чтобы заполошно подскочить от ввинчивающегося в уши звука тревожной сирены. - Б..ть, на х… такую жизнь! – стонет рядом, спросонья скатившийся на пол Мэтью. – У меня такое чувство, что я только что закрыл глаза. Смотрю на часы. - Нет, мы спали почти четыре часа. - Ох…ть! – выдает он собственную оценку происходящему, с которой я полностью согласен. - Интересно, что на этот раз? Я уже почти собран, только и осталось, что проверить – ничего не забыто спросонья. - Тебе все еще интересно? Счастливчик. А мне вот уже на все насрать! Но, не смотря на ворчание, он тоже уже готов, свою работу майор всегда выполняет на совесть. На улице только начинает темнеть. К нам подбегает дежурный и четко докладывает. Похоже, очередная попытка достать станцию, правда, на этот раз гораздо более серьезная, раз ребята срочно запросили помощь. В бэтэры грузимся в спешном порядке и четыре бронированные машины, вздымая тучи пыли на всей возможной в городе скорости мчатся к станции. До нее семь с половиной километров – всего десять - пятнадцать минут – и мы на месте. Вот только продержаться этих десять минут не так-то просто. Даже сюда доносятся звуки отчаянного боя. Мы с Мэтью почти на ходу вспрыгиваем в армейский джип и устремляемся вперед, на несколько метров обгоняя тяжелые машины. Дорога к АЭС прямая, словно стрела, открытая со всех сторон, и только в одном месте метров пятьсот приходится ехать сквозь узкий тоннель, ограниченный справа и слева полуразрушенными скальными породами. Кажется, что ты, словно сверло бормашины, пронзаешь насквозь гнилой зуб. Чтобы не дергаться, каждый раз ожидая неприятностей, мы еще в первые дни, не мудрствуя, заминировали все возможные тропы наверх, обезопасив эту трубу, насколько было возможно. Раз в неделю, впрочем, обязательно проверяли – все ли мины на месте. Последняя проверка была позавчера. Со стороны станции прилично громыхнуло, заставляя прибавить и без того немаленькую скорость. В горловину трубки мы влетели, словно выпущенная из снайперки пуля. Джип миновал больше половины пути, когда вдруг водитель отчаянно крикнул: - Держись! – и крутанул руль резко вправо. Неприятный скрежет металла с правого бока, а потом ослепляющий и оглушающий грохот близкого взрыва. Машина ударяется о скалу и летит кувырком, совершая несколько сокрушительных, смертельных сальто, а потом, со скрежетом проехав на боку еще несколько метров, замирает. Пахнет горелой резиной, раскаленный воздух гудит от близкого пламени, жар которого опаляет лицо. На голове сухо трещат волосы, страшная боль бьется в левой руке, но еще сильнее жар, опаляющий спину. Стряхнув здоровой рукой кровь, заливающую глаза, с трудом фокусирую взгляд на мертвом лице Мэтью, из правого глаза которого торчит искореженный кусок металла. Откуда-то снизу и слева страшно кричит человек. Поворачиваю голову и вижу бьющийся в агонии живой факел. Это водила. Нас было трое, но, похоже, слабые шансы выжить есть только у меня. Совсем близко – руку протяни – ощерилось острыми осколками разбитое боковое стекло искореженной двери. Открыть ее нечего и пытаться – наверняка заклинена, и я, собрав последние силы, тянусь вверх, ухватываюсь за погнутую металлическую раму и, не обращая внимания на впивающиеся в тело осколки, вываливаюсь сперва на бок горящей машины, а потом скатываюсь на землю. Страшная боль снова пронзает руку, но я одновременно чувствую, как полыхает на мне армейский комбез. Ткань, конечно, плотная, но страшная боль горящей плоти не дает мне потерять сознание. Инстинктивно катаюсь по земле, сбивая огонь. Справа ко мне подбегает кто-то в нашей форме и начинает помогать, накрывая спину какой-то широкой тряпкой. Последнее, что успеваю увидеть – горящие машины и темные силуэты людей на вершинах скал, в упор расстреливающих пытающихся отбиваться ребят. Потом сознание милосердно покидает истерзанное болью тело… … - А я вам говорю, что к нему нельзя. Обширные ожоги, возможно инфицирование, - сердито выговаривал довольно молодой мужской баритон. - Я в бахилах, халате и маске, и трогать его не собираюсь. Какое еще инфицирование, побойся бога, сынок! Этот голос мне хорошо знаком – наш полковник. Интересно, что он делает в Кармале? Неужели последовал моему совету и решил навестить нас лично? - Да и толку в вашем визите, когда он без сознания которые сутки! С трудом разлепляю глаза. Веки кажутся нереально тяжелыми, словно на глаза положили приличный груз, но мне это все же удается, и первое, что я вижу, нереально белый, явно больничный потолок. В Кармале в больнице даже потолок был в грязных серых разводах. Значит, это не Кармала? - Где я? Голос странно сиплый и очень слабый, чуть слышный, но мой вопрос производит настоящий фурор. Кто-то что-то громко роняет, восторженно охает, и уже через мгновение мне в лицо заглядывает встревоженная физиономия в белоснежной шапочке, скрывающей волосы и медицинской маске, оставляющей открытыми только уставшие карие глаза. - Вы в больнице. Все в порядке, - радостно сообщают мне уже слышанным ранее баритоном. – Я – ваш лечащий врач – Клод Браун. Вы меня понимаете? Если да, то моргните. - Понимаю, не суетись, Клод. Лучше воды дай – в горле, словно наждаком терли. Мне в губы услужливо вставляют гибкий силиконовый шланг, и я с наслаждением делаю несколько глотков чуть кисловатой, приятно освежающей жидкости. Становится легче. - Это не удивительно, что горло саднит. Вы некоторое время были подключены к аппарату искусственного дыхания. - Что с людьми? Но врач смотрит с непониманием, и я пытаюсь повернуть голову ко входу, откуда я слышал голос полковника. Он действительно стоит там. - Что с бойцами? – тихо повторяю я свой вопрос. Он тяжело подходит ко мне и поджав губы молча качает головой. - Что? Никто?.. Просто не могу поверить! Это невозможно! - Пятеро из тех, что были в колонне, считая тебя. Пятнадцать – на блокпосту у АЭС, почти все, кто остался в лагере. - Почти? - Многие бросились вам на выручку, там и полегли. Вы всего сутки не дотянули до смены. Я закрываю глаза. Почти восемьсот бойцов. Кровавая бойня. И немалая в том вина вот этого уставшего седого военного, который когда-то был для меня образцом и идеалом. Ребята не дожили каких-то несчастных двадцати четырех часов. - Мэрдок? - Уйдите, полковник. И молите бога, чтобы я не пристрелил вас, когда смогу встать с этой койки. - Зря ты так. Я ведь всего лишь зашел сказать тебе, что за проявленную отвагу ты представлен к Ордену мужества. Я молчу, и слышу, как он, так и не дождавшись ответа, уходит, ступая все так же тяжело. Непрошенная влага по щекам щекотными каплями стекает к вискам. - Вам больно? Сделать укол? - Больно. Укола не надо…