Мое любимое Чудовище

Рэм. Слезы душили и застилали глаза, больничный коридор расплывался, и все вокруг виделось, словно сквозь мутную пленку. Вот тебе и вся «большая любовь». Закончилась, словно и не было ничего, уложившись в три дня, да пока в больнице слабыми были да в силу не вошли – еще шесть. Девять… Девять месяцев ребенка вынашивают. Число какое символичное. Только ребенок – добро, а когда любовь умирает – зло выходит. Значит, ни хороших, ни плохих чисел нет вовсе, их такими люди делают. И зло, и добро – все от людей. Я сидел на подоконнике, растирал по лицу слезы обиды и пытался не думать о плохом, только не получалось - любая мысль возвращала меня к Рикардо. Просто не верилось, что не было между нами ничего. Ведь даже раненым нашел он в себе силы, чтобы спасти меня от верной смерти. Не стал бы делать этого равнодушный человек. А, может, он к этому как к профессии своей отнесся, как к обязанности? Совсем я запутался, ничего уже понять не могу. От прозвучавшего над ухом знакомого голоса меня просто подбросило с подоконника: - Эй, Рэм, что случилось? Рядом со мной стоял Ник, одетый в больничную пижаму. - Ты? А разве тебе можно вставать? - Давно уже можно. Просто я не часто этим пользуюсь. Только вот – когда в процедурный выбираюсь. Иду обратно, а тут ты – плачешь… Он неуверенно отводит взгляд, но все же предлагает: - Может, ко мне в палату зайдем? Ты успокоишься. А то уже персонал оглядывается. Это была здравая мысль, нечего светить своими обидами всем напоказ. Это даже как-то неприлично. Я кивнул, соглашаясь, и поплелся за Ником. В палате он усадил меня на единственный стул, заварил чашечку чая с мелиссой, и вообще – носился вокруг меня, словно я был больным младенцем. - Скажи, Ник, я так плохо выгляжу? – печально усмехаюсь, с удовольствием прихлебывая горячий чай. - Скажем так – ты выглядишь, словно после похорон. - Здорово, - вяло отвечаю, глядя в окно. Там светит солнце так, словно ничего плохого и не произошло. – И ты совсем не хочешь узнать, что случилось? - Так! – он решительно отнимает у меня почти опрокинутую на кровать чашку. – Хочешь рассказать – рассказывай, а нет – в душу лезть не буду. - Спасибо. Мы оба молчим. Ник заметно нервничает и, чтобы занять себя, заваривает вторую чашку чая. Звон ложечки о фарфор кажется слишком громким. - А меня Рик бросил, - тихо говорю, глядя, как в чашке растворяются крупинки сахара. Ник бросает на меня цепкий взгляд, на минуту я чувствую себя пришпиленной бабочкой в плюшевом футляре. - Это ты сам решил, или он тебе сказал? - Он. - Ну и дурак! - Кто? - Да, выходит, что оба, - вздыхает Ник и достает из тумбочки бутылочку из темного стекла и хрустальную рюмку. Капает в нее, тщательно отсчитывая нужное число капель, сбивается, тихо шепчет: - А, ладно, больше – не меньше, - и щедро добавляет уже на глаз. По палате плывет крепкий запах валерьянки. Чуть разбавив содержимое водой, протягивает мне: - Давай – залпом до дна. Послушно глотаю. Как ни странно, становится чуть легче. - Не понимаю, вот я – дурак – это ясно. Навоображал себе невесть что. А Рикардо почему? Ник домиком поднимает брови, отчего его лицо становится совсем юным. - А что тут не понятного? Ты же ему нравишься, а он словно испугался и бегом бежит подальше от своего счастья. И как его после этого назвать? - От тех, кто нравится, не отказываются! – обиженно бурчу я. - А вот тут разобраться надо. Понять, почему он это сделал. Но тут в двери стучат. - Можно! – громко разрешает Николас, а на пороге возникает… он. Видеть Рика для меня - то еще испытание, и если бы не тройная доза валерианки, еще неизвестно, как бы я себя повел. А Рикардо снова поступает странно, в мелкие осколки разбивая созданный мною образ идеального альфы. Я думал, что это мне обидно. Нет, я просто не понимал значения этого слова, потому что никогда по-настоящему никто меня не обижал. Когда Рик ушел, сотворив свое черное дело, я бросился к Николасу. Он не плакал, но весь его вид говорил о глубокой депрессии. - Это нужно было додуматься – предложить тебе деньги! – я с возмущением потряс в воздухе довольно приличной пачкой банкнот. У Николаса был совершенно несчастный взгляд. - А что особенного он сделал? Иначе с проститутками и не общаются. Он взял у меня из рук деньги и небрежно убрал в тумбочку. Я хватал воздух открытым ртом, разом растеряв все свое красноречие. - Ты не проститутка! - А кто тогда? – он был удивительно серьезен. – Тот, кто оказывает сексуальные услуги за деньги, как называется? Вот мне по привычке и заплатили. - Но ты же ему жизнь спас! - Все равно – проститутка. Я схватил его за плечи и как следует встряхнул, несмотря на сдавленное шипение. - Ты мне больно делаешь, Рэм. - Да ты сам себе больно делаешь! На х.й заладил одно и то же? Было и прошло! Нужно вперед смотреть. Вот ты, когда выпишут, куда вернешься? - В какой-нибудь бордель, - мрачно ответил он. - Зачем? Его непробиваемая твердолобость меня поражала. - Может быть, потому что мне некуда больше идти, - безразлично пожал он плечами. - Как это – «некуда»? Совсем-совсем? Он кивнул и опустил голову. Я же никак не мог понять, как вообще может такое быть, чтобы человек совсем никому не был нужен. - У тебя нет своего жилья? Качает головой – нет. - А родители? - Меня государство воспитывало, родитель оставил в роддоме, а второго и вовсе не знал никто. - А почему… Впрочем, не важно! Я вот, что предлагаю: у меня в общаге комната на двоих, а живу я один. Сунем денег администратору, и он подселит ко мне тебя. - Так не положено, - неуверенно возражает Ник, но я вижу, как надеждой загорается его взгляд. Вот за эту надежду – ничего не жалко. - За деньги все положено. - Я, наверное, буду мешать тебе учиться? Но это уже просто так, для вида – совсем не серьезная отговорка. И мы оба это понимаем. - Только попробуй! В ухо получишь! Вот теперь мы уже улыбаемся. Решено! Попробуем пожить вместе! … - Вот, не хоромы, конечно. Я обвел рукой небольшую комнату, в которой только и помещались две односпальные кровати, шкаф с раздвижными дверцами, стол и стул для занятий и почему-то одна прикроватная тумбочка. Наверное потому, что вторая сюда уже не влезла бы. Особой моей гордостью были красивые занавески на окне, которые я сам купил и с трудом повесил. Мне казалось, что они придавали казенному помещению уют. Да еще в тон им овальная салфетка на столе. В планах и мечтах стояла покупка прикроватных половичков, но на это вечно не хватало денег. Моя стипендия была не резиновой, а тянуть у Антуана сейчас мне казалось непорядочным. - Здорово! – искренне восхитился Николас. – А давай сюда коврик купим? Я видел в одной лавке подходящий! Надо же – у омег и мысли сходятся! Я невольно улыбнулся. - Можно. Только у меня денег не хватит. - Купим на те, что… он дал. Мы с Ником упорно избегаем в разговоре даже упоминать имя известного обоим альфы. Ушел и ушел – вон из сердца, долой из мыслей! Переживем. - Хорошо. Только я сам схожу, а ты лучше отдохни. Ник и впрямь не очень хорошо выглядит. Добираться из больницы ради экономии средств мы решили на общественном транспорте. В переполненном автобусе не было мест, и даже с открытыми окнами было очень душно. Я весь путь тревожился за Ника. Он побледнел, на лбу появились капельки пота. Усадить его мне удалось только за три остановки до выхода. Пока шли к общагам, легкий ветерок немного привел его в себя, но сильная бледность все еще осталась, да и синие круги под глазами здоровья не добавляли. Так что не до походов по магазинам. - Давай лучше завтра вместе купим? – попросил он. Мне на мгновение показалось, что почему-то для него это очень важно. - Хорошо. Просто мне хотелось, чтобы у тебя ноги не мерзли. У тебя же вещей почти нет, и тапочек я не заметил. У Ника действительно вся поклажа уместилась в небольшую спортивную сумку, которую я ему нести не позволил – сам дотащил. Он объяснял во время сборов, что раньше все было, только тот альфа, из-за которого он развелся, многое отобрал, хоть и куплено все было не на его деньги. - Вот что – походишь пока в моих. А я в носках. Возражения не принимаю. Почти всю оставшуюся часть дня мы провели в приятных хлопотах. Я наконец-то получил к себе в комнату соседа и теперь вечерами скучно точно не будет, а Ник решил свою проблему с жильем. Вот только я решил раздобыть для него новый матрас, потому что старый был продавленный в середине. За этим добром отправился к завскладом – пожилому бете, которого по имени уже давно никто не называл, а обращались исключительно по данному студиозусами прозвищу – Пыхтелыч. Прозвище родилось, как это обычно и бывает, не на пустом месте. Кладовщик страдал излишним весом и, когда двигался, забавно попыхивал, посапывал. Еще он был удивительно добрым и отзывчивым человеком и иной раз шел навстречу студентам, даже если было «не положено». Увидев меня, Пыхтелыч радостно заулыбался, резво подскочил с табурета и, выглянув в коридор, чтобы убедиться, что там больше нет никого, закрыл дверь на ключ. - Так, иди ка сюда, Рэм. Ты ж пока болел, все пропустил. А тебя это напрямую касается, да еще этого охранника хромого. - Он не хромой, у него руки нет. - Да не важно! Артур-то отчего-то взъелся на вас обоих. В деканат ходил, требовал, чтобы охранника этого косого уволили. - Он не косой! У него нет руки. - Да и ладно! А ему декан знаешь, что сказал? Я сделал честные, круглые, удивленные глаза, и Пыхтелыч удовлетворенно подмигнул. - А Артуру и говорят, что героя и кавалера ордена уволить никак нельзя. О нем большие люди попросили. А Артур и говорит, что мол, его отец тоже человек немаленький – военный атташе в дипломатическом корпусе у северян. Вот! А ректор и сказал, что северяне пусть у себя в стране командуют, а к нам не лезут, без них разберемся. И охранника этого глухого так и не уволили! - Просто отлично, - согласился я, уже не пытаясь поправить кладовщика. – А при чем тут я? Пыхтелыч сделал большие глаза и, понизив голос, сообщил: - А о тебе Артур совсем плохо сказал. Ты бы лучше университет сменил, пока не поздно. Охранника он, вишь – достать не смог, потому что орденоносец и герой. А ты-то кто? - Я – человек. И прятаться не буду. - И зря, Рэм. Он ведь пообещал, что дождется твоей течки и всей компанией они тебя того. Прилюдно о том сказал, значит, серьезно настроен. Я сжал кулаки, пытаясь унять гнев. - У нас правовое государство! - Так-то оно так… Только сам знаешь, не контролируете вы себя в это время. Ни один суд не возьмется за дело об изнасиловании омеги в тот период, когда у него течка. Не докажешь ты ничего, парень. Впрочем, я тебя предупредил, а уж что решишь – дело твое. Ты, кстати, зачем пришел-то? Изложив кратко просьбу и получив новый матрас, притащил его в свою комнату. - Ник! Дверь придержи, а то я не вписываюсь. Но в ответ – тишина. Кое-как впихнув в узкий дверной проем неудобную поклажу, оглянулся – Николаса нигде не было. - Ник? Только в крохотном санузле, где туалет был совмещен с душевой кабинкой, послышался какой-то шорох и тихий всхлип. - Ник! Ты тут? Да ответь же! Я волнуюсь! Тебе плохо? Щелкнул затвор и Ник вышел. Лицо его было в слезах, впрочем, он усиленно отворачивался. - Что случилось? Тебя обидел кто-то? Конечно, в роли защитника я выглядел просто смешно, но после всего, что довелось увидеть в том подвале, Ник был для меня заведомо слабым, нуждающимся в опеке. - Нет. - Тогда болит что-то? Сделать укол? - Нет. - Может, я тебя случайно чем-то задел? Тогда извини – не хотел. Молча качает головой и случайно роняет на пол тонкую полоску какого-то теста. Мы с ним тянемся за ней одновременно и пребольно стукаемся лбами. Но я успеваю заметить две красные полоски на одном из концов. - Ник? Ты ничего не хочешь объяснить? Но он упрямо молчит, комкая в кулаке злосчастный тест. - Ты… ждешь ребенка? Но Николас только падает лицом вниз на кровать и комкает подушку. - Это ребенок Рикардо? Он поворачивает ко мне красное злое лицо. - Какая разница? Я так надеялся, что ошибаюсь, а теперь? Все, что мне остается, поступить с ним, как в свое время со мной – оставить в роддоме. Он садится на кровати с ногами, обняв колени и чуть раскачиваясь из стороны в сторону. - Я всю жизнь ненавидел своих родителей, Рэм, - говорит он устало и тихо. – И того, о котором вообще ничего не было известно, но особенно того омегу, который родил и бросил меня. Казалось, что ничего хуже нельзя было сотворить. Мне психологи объясняли про дар жизни и прочую лабуду, что он не мог меня содержать, не хотел, чтобы я недоедал, что это было правильное решение. Не правильное оно ни черта! Он судорожно вздохнул и вытер выступившие на глазах злые слезы. - А вот теперь я смотрел на эти две полоски и думал, что мне делать? И выходит, что я ничем не лучше своего родителя, что мне тоже придется его родить и оставить. - Да почему оставить?! – возмутился я. – Можно устроиться на ночную смену. Ночью малышом буду заниматься я, а днем ты. - А учиться ты как будешь? Или думаешь, что дети ночами спят? – горько усмехнулся Николас. – Должен тебя разочаровать – могут и орать всю ночь, а тебе утром на занятия. - Ничего! Справимся! – я был убежден в том, что говорю. Кроме того, была у меня еще одна мысль. - Ты уверен, что ребенок не от Рикардо? Ведь сам рассказывал, что последнее время у тебя больше никого не было? Но Ник только упрямо поджал губы, помолчав, тихо спросил: - Слушай, тебе не у кого денег занять? Я отработаю и отдам. Постараюсь как можно быстрее. Конечно, предел шесть клиентов в день. Прерывание ожидания стоит почти две тысячи. Один час – сто пятьдесят в среднем, но это, если место хорошее, а так – сто. За три-четыре дня отдам. Помоги занять! Но вместо ожидаемой помощи он получил от меня оплеуху и удивленно схватился за щеку. - Ты что? – с обидой спросил он. - Ты идиот! Я – будущий врач! А ты мне что предлагаешь – убить новую жизнь?! А как собираешься деньги зарабатывать – вообще отдельная история. Вот тебе, кстати, еще и за подобные заработки! Вторая оплеуха - и теперь уже Ник держится за обе щеки. Глаза у него удивленные и обиженные. - Значит так! Первое: ребенка будем рожать, потому что это – дар Божий. Второе – больше никакой проституции, узнаю – получишь на орехи! Третье – нужно поговорить с Рикардо. Есть современные методы, чтобы определить, чей ребенок. Если он начнет сомневаться, что его – попрошу знакомого профессора, я у него курсовую защищал. Определим вместе в местной лаборатории! Все понятно? - Мне-то все, - усмехнулся Ник, щеголявший красными отпечатками ладоней на лице. – А вот с чего ты, будущий врач, решил, что я залетел от Рикардо? Ты случайно ничего не забыл? Например, что случиться это может только во время течки. А к твоему сведению, в последнюю течку Рикардо меня еще не выкупил. Омеги в борделе в это время даже не спят. Знаешь почему? От клиентов отбоя нет. Вот и мне – четыре дня спать не давали. Один слез, другой залез! И чей ребенок? Ну, что же ты молчишь? Чей это «дар»? Божий? Под конец он уже нервно смеялся, тихо всхлипывая. Это была полноценная истерика, и я побежал к его сумке за заветным пузырьком с валерианой. Отмеряя в стакан двадцать капель, думал, что все равно – обязательно позвоню Рикардо. Потому что единственный, кто может нам помочь – это он.