Удачное приобретение

      Благодаря знакомым Ларри вопрос с патентом удалось решить в рекордный срок. Оставался только техпаспорт, но и с ним не возникло особых проволочек – мне даже не пришлось никуда везти Эдварда; инспектор сам приехал в особняк, провел возле «робота» в общей сложности минут пять и распрощался, пообещав, что свидетельство о собственности будет готово в течение недели максимум.       Примерно в это же время приехал Алан.       Честно говоря, я немного дрейфила насчет того, как пройдет его встреча с Эдвардом, но, на удивление, все прошло нормально. Алан никогда не был фанатом разных технических прибамбасов, но Эдварда он и не воспринял как андроида с самого начала – с того момента, как увидел его, самозабвенно подстригающего одинокий чахлый кустик посреди кипящий стройки. Уж я не знаю, то ли Эд так успокаивал нервы, то ли просто решил освежить навыки, но факт остается фактом – к вечеру они с Аланом были настолько близки к приятельству, насколько это возможно для обоих участников.       – Ты учти, – втолковывал Алан, размахивая фляжкой с коньяком, – этот Милтон скользкий тип, так что будь готов ко всему.       – Например? – вопрошал Эдвард, с опаской сжимая в лезвиях бутылку пива, презентованную ему от чистого сердца Ларри.       – Например, что они вызовут эту твою Ким – устроят вам очную ставку.       – Она не моя, – вздыхал Эдвард, разглядывая прилипшую к «пальцу» золотинку с горлышка.       – Неважно! – Алан шумно отхлебнул из фляжки.       А мне оставалось только отбуксировать Алана в ближайшую приличную гостиницу – потому что в фургоне или, не дай боже, в спальнике он не остался бы и под страхом смертной казни, – и сидеть остаток ночи с Эдвардом.       Потому что я видела, как он боится грядущего суда, учитывая предыдущее знакомство с полицией и нынешний допрос, который, к слову, прошел вполне неплохо. Видимо, потому что Тоббс понятия не имел, о чем спрашивать «подозреваемого». Черт, да мне показалось, что он боится Эдварда больше, чем тот его.       Что же касается суда… Суд действительно напоминал шапито – особенно когда в нем участвовал Алан.       На предъявление патента и свидетельства обвинение отреагировало предсказуемо: прокурор в чем-то убеждал Генри, а тот вопил и брызгал слюной, и я даже не дала себе труда прислушаться. Я смотрела в зал, где на заднем ряду сидела пресловутая Ким – старушка с молоком, которую я запомнила. И, чтобы это не стало сюрпризом для Эдварда, сразу указала ему на нее.       – Ким пришла, – тихо сказала я. – Готовься.       – Это не особо здорово, я рассчитывал, что ее сочтут достаточно невменяемой, чтобы не допустить до слушания, – жарко зашептал мне на ухо Алан. – Надеюсь, твой… друг не выкинет ничего странного.       – Я тоже. Надеюсь, – ответила я.       Судья, который, видимо, уже осознал, что зря поддался Милтону, лениво перелистывал бумаги.       – Обвинение вызывает Ким Лоренс, в девичестве Боггс, – провозгласил прокурор, и старушка поднялась со стула.       Я стиснула предплечье Эдварда.       – Вы узнаете обвиняемого? – спросил прокурор после обычной процедуры с клятвами на библии.       Ким медленно перевела взгляд на Эдварда.       На самом деле в этом не было никакого смысла после предъявленных нами, то есть защитой, документов. Ким могла хоть сто раз узнавать Эдварда – отныне он числился моим изобретением, моим роботом, и вся ответственность за его действия ложилась на меня. А Генри Милтон жаждал вовсе не этого. Но пусть его все идет как идет.       – Нет, я не знаю этого человека, – наконец сказала Ким.       И, конечно, прокурор тут же прицепился к слову «человек», и Алан тут же вступил со своим «протестую»…       А я вжалась в спинку стула, чтобы не быть на пути скрестившихся взглядов.       Прямо сейчас, посреди всего этого фарса, Эдвард наконец отпускал любовь всей своей жизни, и мне остро не хотелось становиться третьей лишней.       Они смотрели друг на друга, и я почти завидовала. Им обоим. Эдварду, чье более чем странное происхождение и унаследованная от прототипа застенчивость не помешали найти в себе силы и на эту любовь, и на то, чтобы защитить ее – от Джима и от слухов. Ким, у которой в жизни случилось такое… такое… и вроде нечему тут завидовать, наоборот, стоило бы радоваться, что тебя минула чаша сия. Но в каком бы облике она ни пришла, что бы ни было до или после – это была любовь.       Мало кто в нашем мире может похвастаться, что пережил подобное.       Наконец балаган закончился, судья приструнил прокурора, пригрозил вывести из зала беснующегося Милтона и огласил приговор.       Эдвард как механизм не может быть судим по законам США, поскольку не является гражданином. Генри Милтон может предъявить мне претензии как владельцу, но вряд ли они будут удовлетворены, поскольку происшествие имело место задолго до моего рождения.       Во время речи судьи Ким тихо сползла с трибуны и удалилась.       И по дороге положила на скамью возле Эдварда свою брошку в виде снежинки.       Прощальный подарок.       Я это поняла.       И видела, что Эдвард тоже понял.       Обратно мы ехали в молчании.       Алан смотрел в окно на апельсиновые деревья, и я знала, о чем он думает – в минуты слабости он часто фантазировал о подобном дауншифтинге. Чтобы поселиться в глуши и разводить что-нибудь полезное. То, на что он никогда не пойдет.       А Эдвард смотрел на нанизанную на палец серебряную снежинку, и я бы дорого отдала за то, чтобы прочесть его мысли.       Когда мы вернулись домой, снежинки уже не было.       И я не стала спрашивать, куда она делась.       Наутро Алан уезжал – его ждали дела в Бостоне. Эдвард даже вышел попрощаться, к моему несказанному удивлению. Я не знаю, о чем они говорили – я прощалась с Ларри, которого тоже звала родная мастерская.       И Дику оставалось основной работы максимум на неделю, после чего я обещала ему и его бригаде небольшой отпуск.       А мне предстоял разговор с Ба – чтобы убедить ее переехать сюда, в особняк, вместе с Дарой. В особняк, которому, как я уже поняла, никогда не стать «домом с привидениями».       А быть просто домом.       Мне казалось, жизнь постепенно входила в колею. Казалось, сон не врал – все действительно будет хорошо.       И боже, прости, – я никогда так не ошибалась.       До сих пор не понимаю, как мне удалось уговорить Ба, но она согласилась.       И в разгар переезда, когда я улаживала вопросы с транспортом, внезапно всплыл Билли.       Очередной звонок не предвещал ничего такого.       Иногда, встречая в книгах фразы вроде «он сразу почувствовал, что что-то не так», я хочу выцарапать автору глаза. Потому что этот штамп никогда не срабатывает. И этот раз не стал исключением. Я возвращалась из супермаркета с недельным запасом еды, рассчитанным на меня, Эдварда, Дару и Ба, и тут позвонил Билли.       – Здорово! – поприветствовала я, разглядев высветившееся на экране имя. – Билли, какими судьбами? Долг отдавать еще не пора.       Черт, и я понятия не имела, как буду этот самый долг отдавать – учитывая, что у меня не будет крутого аттракциона для туристов. Придется выкручиваться; может, попробую открыть автомастерскую, филиал заведения Ларри – он возражать не будет…       – Я, собственно, насчет него и звоню. – Я напряглась: голос Билли никак нельзя было назвать жизнерадостным. Но «что-то не так» еще не постучалось в голову – мало ли почему мог звонить мой кредитор. Вариантов масса. Ну… с моим везением это оказался наихудший вариант. – Понимаешь, детка…       – Билли, сколько раз просить – не называй меня деткой, – прошипела я, сворачивая к особняку.       – Не суть. Габи, прости меня.       – Бог простит, – вот тут до меня начало доходить, что Билли готовится огорошить меня какой-то гадостью. – Давай ближе к делу.       – Эти деньги… – в трубке зашуршало, и я как воочию увидела, как Билли мнется, перекладывая телефон из руки в руку. – Понимаешь, они ведь не мои. Я отмывал доходы неких людей… не вполне легальные.       – Об этом я догадывалась. Если думаешь, я начну трепать, то не беспокойся.       – Да не в этом дело! – рявкнул Билли, так что мне пришлось даже отставить трубку подальше, чтобы не оглохнуть. – Дело в том, что я крупно облажался. Я вообще не должен был давать их в долг, они должны были крутиться, работать, понимаешь? Это ты во всем виновата, ты меня уговорила…       – Я?! – от потрясения я едва не проскочила перекресток на красный. – Да ты мне сам предложил.       – Это уже неважно, – вздохнул Билли. – Важно то, что ко мне нагрянули серьезные ребята и потребовали вернуть все деньги обратно. А когда выяснили, что это невозможно, перетрясли мою картотеку и…       – И узнали про меня? – выдохнула я. – Блядь, Билли, во что ты меня втравил?       – Прости, прости, я не хотел… – зачастил Билли. – Но они узнали только адрес того дома, про который ты мне рассказывала – я пометил его как твой. Больше я ничего не записывал, клянусь! Твои родные в безопасности. Если скроешься, вряд ли тебя будут тщательно искать – сумма не настолько критична…       – А с чего такое благородство? – подозрительно осведомилась я.       – Чего? – в голосе Билли послышалось искреннее удивление.       – Ну, если тебя прижмут, ты так и будешь отмалчиваться насчет… моих родных? Что-то не верится.       – Ах, это… – Билли нервно заржал. – Так я уже сбежал. Нет больше никакого Билли, есть гражданин Венесуэлы Пабло. Фамилию не скажу, уж извини.       – Ясно. Спасибо, что предупредил. – Я прервала звонок и кинула телефон на сидение рядом с собой.       Мда… Если мафия (давайте называть вещи своими именами) знает адрес особняка, зуб даю, сюда уже мчится какая-нибудь группа квадратных молодцев в тесных костюмах. И что делать? Все бросить? Все, во что я вкладывала столько сил, столько надежд?       И Эдварда?       Ну, его-то как раз можно взять с собой.       Но…       Но.       Если эти ребята начнут расспрашивать, сомневаюсь, что Милтон станет держать язык за зубами. Точно все разболтает, еще и полицию заставит слепить фотороботы. И если я еще как-то могу замаскироваться – сменить гардероб, прическу, цвет волос, – то с Эдвардом этот номер не прокатит, он слишком приметный, хоть в розовый его перекрась. Лезвия-то никак не замаскируешь.       И что делать?       – Что же мне теперь делать? – шепотом спросила я, подняв глаза к небесам. – Что мне делать?