Ocean eyes.

      Осознание влюблённости ударяет чем-то тяжёлым по голове и отдаётся тупой болью до мозга костей, пускает свой яд в лёгкие по самые не хочу, да так, что дышать тяжело становится; здравый смысл норовит покинуть молодого парня, но тот пока держится. Вальс окончен. Тэхён застывает вместе с музыкой, цепляясь за последние мысли в попытках понять самого себя. Не выходит. Чонгук смотрит также радостно, смеётся и берёт повлажневшую холодную ладонь друга.       — Благодарю Вас за танец, sir, — элегантно целует руку, шутливо приклоняясь.       Тэхёну, однако ж, не смешно. Такой жест лишь сильнее выбивает его из колеи, буквально выталкивает из мыслей, не давая сообразить. Ким пытается выдавить из себя простодушную улыбку и кивает в ответ. Чонгук это принимает в силу своего состояния алкогольного эйфорического опьянения, он просто тихонько посмеивается и расфокусированно провожают друга взглядом в спину. Мысли величаво посещает дамский силуэт, тот самый, с бархатными плечами, по которым веером кудрей струились дубовые локоны, и, помнится Чону, очи её малахитом сверкали. Прекрасная дама. Брюнет рассеянно смотрит по сторонам, тщательно фильтруя толпу взглядом: скользит по шумным компаниям и танцующим парам, обводит почти каждый квадратный метр. Нашёл.       Девушка стоит в компании дам, веером помахивая загадочно, смеётся; Чонгук ухмыляется. Однако ж, хороша. Темноволосый трогается с места, чинно и вальяжно шагая в сторону прекрасной дамской компании. Пара девушек, завидя кавалера, игриво перешептываются, сплетничают и смолкают, стоило брюнету подступить к ним.       — Добрый вечер, Леди, — хрипловато басит Чонгук, почтительно кивая всем, даря каждой хитрый взгляд и лукавую улыбку. Все четверо несдержанно хмыкают в восхищении, щебечут сходу, приветствуют. Лишь одна она скептично, сказать бы даже, равнодушно кивает и протягивает хрупкую ладонь. Стало быть, очарование не сработало. Чонгук аккуратно подхватывает её и целует с нежностью. Холодная. Да что же это?       — Помнится мне, — наигранно задумчиво тянет темноволосый, — пребывая в столице неделей ранее, Вас я не видал. Чонгук сходу идёт в наступление, оказывая интерес зеленоглазой девушке. Та смотрит в ответ с завидным спокойствием. Нечитаемая девица.       — Хельга Миллер. Будем знакомы, — опускает веер и смотрит пронзительно, открывая прекрасное лицо. Вроде и не так, чтобы даёт зелёный свет, но и не отвергает. Чонгуку нравится реакция, он чувствует азарт и по-мальчишески глазами сверкает. Восхитительно.       — Стало быть, Вы иностранных кровей? — подмечает юноша, щурясь задумчиво.       — Мисс Миллер родом из Англии. Не зря говорят английские девушки красавицы! — по-глупому встревает вдруг дама рядом, желая вклиниться в беседу и получить внимание.       — Да-а… — развязно протягивает Чон, не желая стереть ухмылку с губ, — Вы необычайная девушка, мисс Миллер. Чонгук смотрит с вызовом, звучит нагло, но девушка, кажется, краснеет. Есть пробитие! Темноволосый, впрочем, не дурак. Знает, как надо и куда, так что в следующие несколько минут он ловит волну и продолжает в том же духе: заговаривает зубы, комплименты отвешивает и проявляет своё остроумие. Неохотно и с трудом Хельга поддаётся на мужские уловки, даже посмеивается, когда Чонгук вовлекает дам в свои рассказы, и соглашается на прогулку. Вот так везение!

***

      Горько. Горло обжигает вином с непривычки, Тэхён кисло жмурится и ставит бокал на стол. Что может быть приятного во вкусе горечи алкоголя? Да, впрочем, ничего. Ким надеется на его эффект, ему просто необходимо расслабиться.       — Выглядишь жалко, дружище, — бодрящий голос нарушает приятные мотивы пианиста, обладатель слов вальяжно валится на кресло рядом. Тэхён признаёт в подозрительном парне Мин Юнги из компании художников и пытается улыбнуться в ответ. Выходит, мягко говоря, неправдоподобно, из-за чего Мин кривит лицо. Ким в ответ не смотрит. Грустно пялит в толпу, изредка тяжело и протяжно вздыхая. Каков мученик. Юнги брезгливо смотрит на вино и решает, что с него сегодня хватит. С Тэхёна, видимо, тоже.       — Ты когда-нибудь влюблялся? — вдруг спрашивает белокурый, обращаясь ни то к Юнги, ни то в пустоту.       — Ну. Конечно, — озадаченно отвечает тот, слегка даже настороженно. Хотя, конечно, он понимал, к чему клонит блондин.       — А в друга? Юнги брови густые сводит от непонимания, смотрит на Тэхёна, анализируя, и прослеживает его взгляд. Компания из пяти дам и брюнета на горизонте. Юнги видит даму с очами малахитовыми, с кудрями дубовыми, что по плечам бархатным струятся. Красивая. Тэхён по-другому смотрит. Оказалось, что типичное осуждение, с которым Тэхен иногда смотрел на темноволосого, всё время являлось ревностью, и, выходит, он не спроста раздражался каждый раз, завидя друга в компании дам? Ким видит искрящиеся глаза брюнета, игривые телодвижения и ухмылку азартную. Тошнит. Какая наглая ложь.       — В друга — нет. — заключает Мин и похлопывает новоиспеченного знакомого по спине, соболезнуя.       Тэхён не знает точно, много ли Юнги понял, с осуждением ли на него смотрит, с жалостью ли. Сидит тут рядом и успокаивает. Впрочем, на лицемера не похож. Да и ладно с ним. Беспокоит лишь пустота изнутри; она настолько ощутима, будто сквозняк по всему телу разгоняется и кожу холодит. Думать нормально не получается. Ким Тэхён запутался в бесконечном клубке мыслей. Смотреть на друга уже не остаётся сил, так что не без помощи Юнги, белокурый ловит на улице карету и по памяти диктует адрес двухэтажки. С него точно достаточно. Бал окончен.

***

      Он не был уверен, называя ямщику адрес, но, благо, память юношу не подвела и он добрался на пьяную голову прямиком к нужному дому. Не вспомнит даже, как стянул с себя вещи по дороге к кровати и улёгся, не укрываясь. Только с мороза, но тело, как ни странно, разгоряченно полыхает, разум перевозбуждён от событий и хаотично танцующих мыслей. Коснуться подушки и сразу же отключиться от реальности не выходит. И вновь мысли покоя не дают. Чонгук. Что он сейчас делает? С кем? Как доберётся до дома? И даже злясь, Тэхён все равно беспокоится о нём. А впрочем, на кого злиться: на Чонгука или же на себя? — вот это уже вопрос интересный. Как бы ни пытался блондин, а Чонгук крадёт всё свободное, и даже несвободное, место в мыслях. Чего уж там, ведь и не только в мыслях. Он не даёт спать. Эдакий мерзавец вновь прокрался в голову! Впрочем, в сердце он ворвался уже очень давно. Все года эта любовь была так очевидна! Была прямо под носом. Сказать бы даже, занимала всё пространство снаружи и внутри белокурого юноши. Жила с ним, словно самая верная подруга; она украдкой проявлялась буквально во всём, что делал блондин; от взгляда преданных голубых очей до осторожных, признаться честно, нелепых касаний. Тэхён всё время был пропитан ею весь. Морские волны в его голубых очах бушуют, обреченно плещутся и разбиваются о могучие скалы. Море волнуется неустанно и за берега норовит всё выплеснуться без остатка. Кажется, берегам не суждено впредь удерживать беспокойные воды. Капля моря срывается и стремительно стекает по виску, ныряет прямо в белокурые локоны, а, высыхая, исчезает. Хотел бы и Тэхен также. Такой же обреченный и маленький. Ком в горле неприятно сдавливает глотку; Ким всхлипывает горько, издавая сиплый скулеж. Да что же это? Прямо в друга. По уши. Обречённо. Ему не уснуть.       Щелчок дверного замка пулей разрывает звенящую тишину, и Тэхен, с испугу, шмыгает под одеяло, лукаво закрывая веки. Две минуты лежит, пока ночной гость в спешке суетится где-то в прихожей, а затем влетает в спальню, резко угомонившись. С облегчением выдыхает, проходя к кровати со «спящим» тельцем и на корточки садится у изголовья. Тэхён улавливает его уже размеренное дыхание и запах. Алкоголь вперемешку с одеколоном. Чонгук. Не самое приятное сочетание ароматов, но блондин всё равно дышит ровно, не выдавая себя под тяжелым взглядом его. Не время тут жаловаться. С трудом, действительно прилагая усилия, он держится смирно, пока Чонгук аккуратно, почти невесомо треплет локоны и только затем выпрямляется. Волновался? Искал? Ким старается не верить своим мыслям, тем более головушке опьяненной, хотя сам тихонько улыбку давит, пока её причина шатко, отнюдь не мышкой пробирается в кровать, раздевшись. И теперь спокойно, теперь проще. Под звуки мирного посапывания брюнета тяжелые веки плавно опускаются. Выходит, Чонгук не только бодрит. Он и усыплять может. Какой, однако ж, многофункциональный. Быть может, он и чужие мысли умеет распутывать? Уж о самом себе — наверняка с легкостью. Довольно иронично.

***

      Как пахнет утро? Он бы мог сказать что-нибудь эдакое. Утро, мол, пахнет, как душистый букет ромашек, ароматный кофе, чистый кислород и легкая улыбка. Но ведь он не был особо романтиком. Кого обманывать? Чонгук не умеет красиво слагать. Спроси у него, как пахнет утро? Он ответит: «горелыми оладьями, просто ужасным перегаром и, конечно, ненавязчивым ароматом лошадиного дерьма». Ну, что ж, машин, к сожалению, ещё не придумали. Летающих? Да хоть обычных. Тут и всё утро. Всё бы ничего, но запах горелого настораживает, особенно, когда знаешь, что на кухне именно Тэхён. Чонгук усмехается. И, кажется, позднее пробуждение придётся отложить до следующего «когда-нибудь». Голова оказывается не столь тяжёлой, когда брюнет подымается с постели, лишь совсем немного покалывает. Если на кону спасение кухни, так и вовсе никакой боли нет. Тапочки и халат остаются проигнорированы. Чонгук крадётся босиком, совсем не слышно. Даже Тэхён, увлеченный готовкой, не замечает на пороге кухни темноволосого. Чон оценивает взглядом помещение: что ж, не выглядит так, будто что-то взорвалось, разве что беспорядок на столе, и мука повсюду. Словно маленький ураганчик прошёлся. Всего лишь Тэхён. Впрочем, брюнет знает, кто будет убирать всё это, и даже отговорки, а-ля «я готовил — ты прибираешь» не помогут. Чонгук обводит смиренным взглядом «домохозяйку»: стройные длинные ноги тянутся ровно, ягодицы, быть может, полноваты для мужчины, спина прямая и красивая в родинках; при желании, наверное, можно найти какое-нибудь созвездие. И снова взгляд вниз. Как-то на удивление притягательно. Тэхён оборачивается.       — Что готовишь? — бодро выпаливает Чонгук, складывая руки на груди и ёжась от прохлады приоткрытого окна.       — А, — неловко мешкает блондин, осматривая друга, — вроде оладьи. Будешь? Чонгук усмехается, мол, ты серьёзно, «вроде»? Тэхён в ответ плечами пожимает, улыбаясь. Беспечно так, да и неважно, как это выглядит, главное, чтобы было вкусно! Хотя, быть может, и во втором он тоже не уверен. Обычно, если голодный — съешь, что угодно. Особенно после похмелья, нужно же чем-то заполнить дыру в желудке. Брюнет проходит на кухню, совсем близко приближается или это Киму так кажется. Удивлён ли второй? Несомненно. Придётся списать на юношеское влюблённое сердце. Напряжение между становится практически ощутимым, пусть только Чонгук ещё минуту подышит вот так с серьёзным лицом, смотря в глаза и вызывая мурашки, можно будет ухватиться за это напряжение; тогда, стало быть, оно поможет Тэхёну стоять на ногах уверенно. Или не поможет? Чон, на самом деле, лишь щурится подозрительно и осматривает лицо напротив, словно бы пытаясь что-то найти, например, ответ на известный лишь брюнету вопрос. Далее он медленно меняет выражение лица и легко улыбается, трепля волосы белокурые. Мол, ну, неважно. Вот так просто? А Тэхёну важно! Теперь что же, бессонница и раздумья.       — Буду, — наконец, весело и кратко отвечает, уходя с кухни прочь, чтобы освежиться.

***

      За завтраком Тэхён неохотно ест, неловко молчит и поглядывает напротив. Чонгук смиренно ест приготовленное нечто, бровью не ведёт.       — Так… — робко начинает блондин, ковыряясь в тарелке, — чем сегодня займёмся? Он поднимает взгляд от своего блюда и смотрит из-под лобья на Чона, а тот ухмыляется загадочно и губы в трубочку заворачивает.       — Ну, — тянет он, отвечая, словно бы, очень ждал этого вопроса и хотел похвастаться, — Я сегодня занят. Помнишь красивую зеленоглазую девушку? Что ж, изволь поведать тебе, она дала согласие на прогулку, — радостно поясняет и далее воодушевлённо, веки прикрывая, словно воображает, а Тэхён вместе с ним: — Мы идём в центральный парк, будем кормить уток хлебом, наслаждаться снегопадом и душа в душу беседовать. Затем я отведу её в какой-нибудь ресторан, и мы с мисс Миллер подытожим этот день, скрасив его очаровательным вечером за бокалом вина. Тэхён млеет, это было неожиданно колюче. После чего липко как-то на душе, не по себе. Стало быть, задело. И огонь этот в его глазах видеть теперь неприятно, и слышать это всё о прогулках неприятно, и сидеть здесь с поникшей вниз головой, съёжившись, раздосадованно губы поджимая, неприятно. А каково это — с брюнетом по зимнему парку гулять, держать большую тёплую ладонь и смеяться от радости, кормить утят на пруду, баловаться снегом и получать такие взгляды, которые ещё теплее, чем его рука.       — Да уж, — выдавливает всё-таки Тэхён, — а ты у нас романтик, Чонгук-а! Не знал.       — А то! Да я и сам не знал! — усмехается в ответ бодро, головой дёрнув и не замечая ничего вокруг; также голодно и шутливо-аристократично поедает завтрак.       Ближе к обеду, когда Чонгук уже было закончил свои сборы на желанную прогулку, тишину столичной квартиры прервал дверной звонок. Брюнет от неожиданности подпрыгивает, промахиваясь ногой в лаковый сапог. Стоит с секунду вот так, размышляя надеть ему второй или же снять первый. От спешки и голова как-то дурно соображает, Чонгук встречает на пороге почтальона, нелепо оставшись стоять в одном сапоге.       — День добрый, Господин Чон, — удивляется знакомый почтальон и вновь смотрит на письмо в руке, сверяя имя и адрес получателя; хмурится и недоумевает.       — Добрый, Минсок! Что у тебя? — любопытствует Чон, разглядывая конверт в чужой руке. Посыльник, мужчина средних лет, с густой щетиной и щуплым тельцем. Таких дружелюбных Чонгук в столице редко видывал, простой совсем мужик, они сразу поладили. Да жалко его, один совсем, в свои годы и семьи у него нет. Ни жены, ни деток. Но человек он хороший, с головой на плечах, рассуждает правильно, а рассказы какие интересные вещает о службе и о людях разных. Видно, что занятный он. Впрочем, верится, он ещё своё возьмёт, судьба его не оставит. Минсок странно хмыкает и плечами пожимает, поднимая взгляд.       — Да вот. Не ошиблись ли? У меня письмо для Ким Тэхёна от господина Мина. Адрес указан Ваш, господин Чон. Ошибочка вышла-с? — заключает Минсок, снова ухмыляясь весело. Темноволосый лукаво посмеивается, берёт в руки протянутое письмецо и разглядывает конвертик: всё верно. Стало быть, посыльный же не промышляет о существовании чонгукова друга. Брюнет улыбается.       — Ошибки нет, всё верно. — Успокаивает хозяин, — Нынче я со старым другом приехал, не говорил ли я тебе о нём? Ким Тэхён. Хороший малый, как-нибудь Вас познакомлю, вот увидишь! — обещает и прощается в спешке.       Чонгук гипнотизирует доставленный конверт в руке, будто вот-вот увидит содержимое сквозь бумагу. Странно, но буквы он не видит и спустя полминуты разглядывания. Вот так досада. Темноволосый чуть было не суёт письмецо в карман брюк, не желая отдавать получателю, но как-то вовремя опоминается.       — Кто приходил? — любопытствует Тэхён вошедшего в комнату и пытается разглядеть кого-нибудь за его спиной.       — Тебе письмо, — скупо поясняет Чон, протягивая ровный бумажный конвертик. Тэхён недоверчиво поглядывает, сидя на уже заправленной кровати, но за письмом руку протягивает. С полминуты вертит в руках, рассматривает предвкушённо.       — От Юнги? — звучит удивленно. Не то Чонгука, не то самого себя спрашивает и глаза поднимает на брюнета. Тот плечами жмёт лукаво. Тэхён неуклюже, под тяжелым взглядом друга, вскрывает конверт, разглаживая в руках письмо, затем вновь косится неловко на темноволосого; тот всё ещё стоит в одном сапоге и смотрит выжидающе. Стало быть, интересно тому? Впрочем, Тэхёну тоже.       — Ну, что там? — не то, чтобы любопытствует, скорее напирает Чонгук. Тэхён зачитывает вслух:       — «Доброго времени суток, Ким Тэхён! Пишет Мин Юнги», — Чонгук хмыкает насмешливо, — «Помнится мне, ты же настоящий любитель живописи» — Тэхён лишь удивлённо вздёргивает бровью, а брюнет чуть ли не охает возмущённо от, помилуйте, обращения на «ты». Какая дикость! — «А помнится мне хорошо, впрочем, и на пьяную голову. Перейдём сразу к сути. Что же, раз уж ты ценитель искусства, коим мне показался на том вечере, будешь не против посетить картинную выставку сегодня во дворце. Адрес ниже. Там и мои работы будут, так что надеюсь, что тебе, Тэхён, будет занятно посмотреть. Я буду ожидать тебя к вечеру, отказов не приму. До встречи.» Спустя одно мгновение неловкого молчания, Чонгук, наконец, спрашивает:       — Пойдёшь? Тэхён сначала мнётся немного, задумчиво и сверлит письмо голубыми очами и губу то и дело кусает. Немного погодя, отмирает:       — А чего же не пойти? — риторически задаёт вопрос с толикой укоризненного тона, поднимает на друга взгляд проникновенный, — Конечно же, пойду, всё равно планов не было. А теперь развлечение по моей душе, да и компания приятная.       Как бы ядовито сетует Тэхён, руками жестикулируя экспрессивно. В нём вдруг появляется место для желания задеть Чонгука, обиду выплеснуть, прыснуть колкостью. Ужасно по-детски, ну, а чего же? Любовь — она такая. Да и сам блондин пока не очень понимает для чего весь этот спектакль, у него эмоции, и всё тут. Обида. На то, что Чонгук на прогулку идёт не с ним, что быть сейчас хочет не с ним, что очаровательный вечер разделит не с ним. Да и остаток жизни, наверняка, тоже проведёт счастливо. И не с ним. Ну, и что это за счастье — любовь? Кто это такое придумал? Все писатели и поэты поголовно и глупо пишут о том, как, мол, это прекрасно! И ведь крыльев за спиной не появилось. Бабочки не трепещут в танце. Цветов в лёгких вроде тоже не выросло. Птицы! И те громче петь не стали. А Тэхён и дурак, что поверил. Он почти опустился на дно. Они обречены. И отчего же любить себе подобных — неслыханное безумие? Ведь сердцу не прикажешь? Кто бы знал. Вот выбрал бы Ким влюбиться в замечательную девушку: взял бы её в жёны, оставил своё потомство, след, зажил бы счастливой жизнью, как все. Так чего же? Клоунада это всё. Каков глупец белокурый. Ведь даже при возможности выбора. При любых условиях и обстоятельствах. Да как бы там, в конце концов, ни было! Он знает. Покатилось бы всё это «счастье» к чёрту. Он всегда выберет его. Ну, самому стыдно, насколько же он по уши. И хорошо, и грустно — Тэхён знает, каков конец. Не то, чтобы он уже полностью признаёт свои тяностные чувства, быть может, он ещё думает, надеется списать все свои волнения на какую-нибудь горячку, ни то на юношескую зелёность, или на хоть что-нибудь ещё. Ведь как говорят? Откуда ж он может знать, чего он хочет, если ещё толком ничего не пробовал. Быть может, он вообще чистый гетеросексуал с комплексом неопытности, вот и выдумывает. Хочется верить.       — Ну, тогда приятного вечера, — удаляясь в прихожую беззаботно желает Чонгук. Немного погодя, добавляет, крича из коридора: — кстати, когда в следующий раз решишь сбежать с бала, заделавшись Золушкой, — кряхтя, глагольствует Чон, а затем уж легко, видать выпрямившись: — ты уж, будь добр, предупреди свою сестрицу. А то сестрица потом с ума сходит: молитв не знает, а через всю столицу на карете колесит и молится, надеясь, что Золушку не украли.       Дверь захлопывается.       Тэхён минуту молчит, застыв, а затем фырчит недовольно и надменно, ногу на ногу складывая, а руки позади себя, на кровать опираясь. Быть может, поведение брюнета какое-то непривычное или же Тэхён слишком много думает; много думает не так. А думать, как всем известно, порой вредно. А может и правильно думает?

***

      Запрыгнув в карету, Чонгук в принципе не думал о том, чего ждёт о предстоящей встречи. Обычно, девушки сами сначала треплются о том и этом, затем уже вешаются на него, конечно же, перед этим немного поморозившись для приличия. Не для того, чтобы не упасть в собственных глазах, скорее цену набить для обаятельного брюнета.       Видно они глупышки, если в действительности считают, что Чонгук этого не понимает. А он лишь делает вид, что не понимает. А зачем усложнять? У дворянина всё по расписанию: завтрак, дела, деловые встречи, деловой обед, снова деловые встречи, деловой ужин, по выходным балы (нет, спасибо, что не деловые), а после всего брюнет добирается до кровати и спит без задних ног, тоже, к слову, по-деловому. Выкроить время иногда очень нелегко. Тэхёну, кстати, стоит немного больше ценить моменты, когда занятый друг соглашается посетить очередную выставку или театр!       График плотный, а встреча с Миллер отнюдь не деловая. И Чонгук даже сам удивлён этому факту. Да, признаться, и девушка особенная, так что явно стоит времени. По-настоящему заслуживает. До недавних пор темноволосый и не догадывался, что его туго цепляют такие: непреступные, то есть, сказать бы даже, недосягаемые, горделивые и напускные, как он сам; местами загадочные и порой хитрые, под стать лисице. По крайней мере, такое впечатление о Хельге у Чонгука сложилось после первой встречи.       Пусть и были моменты, когда, казалось бы, проскальзывали эти нотки не сказать, что надменности, а именно высокомерия. Легкомысленного высокомерия. И местами ум ее, на первый взгляд богатый, сетовал странные высказывания.       Это, конечно, на секунду удивило, но что попишешь, каждый порой может выпить лишнего, и Мисс Хельга не исключение. Чонгук так думает. А думать иногда, как известно, вредно. Чонгуку сейчас уж точно.       Пятью минутами раньше он прибывает на встречу к центральному входу в парк, и ожидаемо Мисс Миллер ещё нет. Все эти штучки: девушкам, мол, положено опаздывать — Чонгук от них не в восторге. Не уж-то этикет для женщин не писан? Впрочем, парень не ворчал бы, будь то типичные десять минут опоздания, но не полчаса на зимнем морозе стоять! Хельга является очаровательной, как и всегда. Завидя пассию, Чонгук, как истинный мужчина, подаёт даме руку, помогая высадиться из белой, словно снег, кареты. Ямщик гонит лошадей прочь.       — Давно ждёте? — обеспокоенно, на первый взгляд, звенит её голос. На деле же — наигранно.       Темноволосый кривится на секундочку и щурится слегка, следом выжимая свою улыбку для Миллер; простую и неискреннюю. Отрезвляющий манёвр этот он сразу же пытается откинуть, вновь глядя в малахитовые очи. Ну, разве может она не быть прекрасной? Исключено.       — Ради Вас — хоть вечность, — сетует Чонгук, мягко целуя дамскую руку сквозь бархат чёрных перчаток, — идёмте же. Ну, конечно же, ответ Хельге пришёлся по вкусу, пусть и на деле это всё банальщина, но она, видно, растопилась. А вот перспектива в качестве длинной дороги по пушистой заснеженной аллее не наводит ей вздора. Рядом с этим мужчиной она стерпит.       — Скажите, если не секрет, — с толикой хитринки начинает и проворной лисицей косится, — как же Вы в свои зелёные года поддерживаете материальное положение? Стало быть, родители Ваш карман? Вот удивила! Приятно? Не сказать бы. Чонгук кривится вновь, готовый плеваться от досады. Да что же сегодня с её языком и разумом? Её стан не вяжется с тем, что был знаком ранее. Похоже, что в тяге к деньгам она такая же, как остальные дамы. Осознавать это досадно и даже неприятно: тот образ, который держал брюнет в своей голове так и остался тем, что зарождается лишь в мыслях — выдуманным. Действительно, ведь он же сам придумал, что Миллер особенная. Но ведь особенная же? Очи малахитовые и шарм этот волшебный, не бывает так!       — Нет, осмелюсь доложить, — в её сторону взгляд его уже не стремится, — я веду с отцом бизнес. Оружейный.       — Да что Вы? — Хельга Миллер охает азартно и восхитительно. В этом тоже ничего необычного, и даже голос её совершенно обычный. Парень подмечает, что тон этот вообще довольно скучный и заслушаться не тянет, — Мистер Чон, а Вы опаснее, чем я думала.       По острому морозному воздуху скользит резкая усмешка брюнета. Рассекающая, словно японская катана. Ухмылка эта отнюдь не в честь забавности комментария Миллер. Парня смешит количество раз используемой фразы в его сторону. Снова банальщина.       — Представить себе не сможете, насколько.       Поговорить всегда есть о чем, но тут уж не скажешь, что разговор на редкость интересным выходит. Собеседница на редкость скучная попалась.       В таком ритме проходит ещё примерно полчаса; они прогуливаются по аллее, разговаривают о каких-то глупостях, совсем бесцельно, и Чонгук даже предпринимает попытку развеселить даму, разрядить обстановку: проходя под пушистой заснеженной яблоней, брюнет взмахом руки резко оттягивает длинную ветвь дерева, а снег пуховой лавиной валится на пару. Чонгук смеётся и беззаботно стряхивает с волос и шинели снег. Хельга не оценила, и недовольный взгляд обрамлённых бархатными ресницами малахитовых очей сообщает об этом быстрее, чем дамский рот.       Темноволосый не раздражается, лишь устало негодует: у них буквально ничего не вяжется. Французский Совиньон Блан* искусный профессионал по вязанию, и Чон Чонгук, надо признаться, выуживает из рукава свой последний козырь, отдавая финальную ставку за собственное счастье в пользу бутылки белого сухого. Это победный, парень уверен, пиковый туз.

***

      Решение поехать на эту выставку Тэхён не совершал под влиянием своей пылкости, нет, он действительно хотел этого и размышлял о чем-то таком уже на пути из пригорода в столицу, белокурый и впрямь желал познакомиться со столичной живописью и её представителями.       Пусть и всё, что он слышал в их компании на балу, сводилось к деньгам и статусам. В этой картинной живописи, как и в театральной, и, быть может, музыкальной, он наверняка не уверен, бескорыстного искусства и свободного самовыражения просто не существовало, лишь попытки. Конечно, цензура ограничивает возможности, но не настолько. В столице оно как: деньги — мотивация, а искусство — товар. Ну, разве это не разочаровательно? Стало быть, это блондин наивный.       Зачем же он тогда приехал на выставку? Всем известно: надежда умирает последней, а разочарование приходит в первую очередь и без опозданий. Пришло оно и к Тэхёну, но зато надежда пока что в конце очереди. Она и привела юношу на это нерадивое мероприятие.       Ким осматривает огромный светлый зал, наполненный людьми: снова позолоченные колонны тянутся высоко и люстры хрустальные нависают под потолком, тем не менее ничего лишнего, в целом приятный интерьер. Народ, очевидно, аристократических и высших сословий. Парень от того факта фырчит, нисколько не удивлённый.       А вот количество картин поражает, их действительно много. Стоит заметить — совсем не дурно. Тэхён, быть может, даже приметил для себя пару занятных работ, очень показательных. Он останавливается чётко против одной из зацепивших его картин: она большая и светлая, но кое-где преобладают контрастные тёмные оттенки, сказать бы даже, очерняющие. Отдалённо напоминает мраморную плитку.       — Нравится? — голос совсем рядом, чужие шаги замедляются прямо около блондина, по правую руку. По ощущениям чужое тело ровно стоит в полуметре от него самого.       — Я уловил идею и нашёл в этом глубокий смысл, — начинает Тэхён, оборачиваясь к собеседнику, — а это уже веская причина для симпатии к этой картине. Пока что она далеко вне конкуренции. Ваша? Мин Юнги усмехается с толикой горести, словно бы его раскусили, и одним лишь плавным кивком даёт ответ, одновременно поблагодарив.       — Приятно слышать, что ты не до конца разочаровался в столичной живописи. Впрочем, оно и хорошо, здесь действительно еще остались неплохие художники. По крайней мере, и ценители, — Мин Юнги уверенно звучит; так, будто действительно знает о чем говорит, — Впрочем, они здесь, я могу познакомить. Хочешь?       — О, — тянет Тэхён, заинтересовавшись. Быть может, это те знакомства, которых он так хотел. — буду признателен. Юнги одним приглашающим жестом зовёт за собой и ведёт почти через весь огромный зал прямо сквозь плотные толпы людей. Мин, безусловно, располагает к себе; он заманчивый и по-особенному скрытный, загадочный. Тэхен улавливает его настрой, ход мыслей, восхищается смелыми высказываниями. В таком обществе не принято разглашать о своих столь резких и скользких мнениях в сторону правительства. И даже при том, что почти все мыслят в негативном ключе о самом короле. Впрочем, думать-то — думай, но… молчи, если голова на плечах дорога. И, казалось бы, один только Юнги не замолкает. Герой общества или глупец? Сказать трудно.       — Ах, — Юнги вздыхает, успешно привлекая к себе нужное внимание, — вот и он, мой дорогой дружище! Чон Хосок! Некий, доселе незнакомый Тэхёну человек, оборачивается удивленно, но не безрадостно. Улыбается широко, посмеиваясь над словами. Дорогим дружищем Мин его не называл уже, быть может… никогда? И прищур этот хитрый, и ухмылка на тонких губах сверкает лукаво, искрится. Как очевидно. Но Юнги точно рад видеть, и это отнюдь не игра в искренность, он просто шутит. Друзья крепко обнимаются, Тэхён слегка мнётся, протягивая руку.       — Господин дорогой дружище, рад видеть тебя! — иронизирует Хосок.       — Ах, я же совсем забыл Вас представить. Это мой недавний знакомый — Ким Тэхён. Тэхён, это Чон Хосок, — Мин пододвигает белокурого ближе в их небольшой круг, показывая его во всей красе, — он, стало быть, тоже художник. Но сам я знать — не знаю, картин из-под его кистей не видывал. Так что ручаться за его талант не буду. Тэхён неловко улыбается приветливому парню. На вид лет двадцати пяти, одет сдержанно, но некоторые элементы манеры поведения и внешнего вида выдают в нём аристократа. Внешне приятный, черты лица его, быть может, обычны, но есть в нём какой-то шарм или изюминка. Особенно чистая и широкая улыбка цепляет взгляд более всего; сказать бы даже, улыбка эта располагает к себе, и усомниться в своей подлинности не даёт. Со своим нескромным багажом опыта в общении с людьми и какими-никакими знаниями психологии, Тэхён может себе прикинуть, что Чон Хосок человек хороший и честный, а харизма, прущая из него, говорила о наличии чувства юмора.       — Так Вы тоже художник? — предполагает Ким, обращаясь к новоиспеченному знакомому, поглядывая то на Юнги, то на опрошенного.       — Я? О, нет. К сожалению, во мне не так много таланта, — Хосок усмехается, — я покупатель. Скажем, потребитель искусства. Тэхён многозначительно мычит. «Потребитель искусства» звучит странно для белокурого. Будто говорится не о картинах художников, а о каком-нибудь товаре с фабрики. Ведь искусство, пусть и вещественное, которое действительно продаётся за реальные деньги, но предполагает что-то духовное. Главная задача искусства — самовыражение, но точно не получение материальных благ. Это для юноши неоспоримый факт; и наивный с приездом в столицу искренне удивляется тому, что может быть по-другому.       — Значит, Вы и картины Юнги покупаете?       — Его картины замечательные. Некоторые, я бы сказал, великолепные. Но он, увы, не разрешает мне покупать его картины, — Хосок разводит руки в стороны, не так разочарованно. Стало быть, свыкся с этим грустным фактом, — что ж, у Юнги и без меня водится куча покупателей, я за него не волнуюсь. Тэхён странно хмурится и не понимает, почему тот не разрешает другу покупать картины, раз они ему так нравятся, поэтому вопросительно смотрит на Юнги, задавая немой вопрос. Мин почти закатывает глаза, будто указывая на Тэхёнову глупость в данном вопросе.       — Мой юный друг, — вежливо вступает Юнги, — представь, что ты изготавливаешь… скажем, вазы. Ты стараешься, вкладываешь душу; это не просто хобби, нет. Это искренняя страсть к делу. Так вот, представь, что твой продукт покупает лишь твой отец. Что ты будешь чувствовать? Будем честны: чувство бездарности не самое приятное. Хосок, замученный юнгиевой упрямостью не в первый раз, уже давно не тешит попыток купить понравившиеся картины друга. Знает, что не продаст, какие бы деньги не предлагал.       — Вот оно как, — Тэхён понимающе кивает, переглядываясь с Хосоком, — не сочтите за грубость, но Вы самая настоящая жадина, Мин Юнги. Мин вздымает густую бровь и по-смешному хмыкает, убирая руки в карманы чёрных отглаженных брюк.       — Ах! — вдруг вспоминает Хосок, — я сейчас, секунду, пожалуйста! Парень быстро ретируется в какую-то плотную людскую толпу, лишь на пару секунд, а затем вновь подходит к юношам, ведя за собой высокого мужчину в красивом дорогом костюме. Тот выглядит довольно серьезным и лишних вопросов не задает. Быть может, если бы не этот аристократический модный костюм, то мужчину было бы очень легко перепутать с охранником или телохранителем.       — Вот-с! Это Ким Сокджин, — Хосок представляет человека, пока тот учтиво пожимает руку; Тэхен и Юнги тоже представляются, — он настоящий денежный аристократ. Мужчина заливается самым настоящим бархатным смехом; и даже смех этот выдаёт в нем аристократа и льётся роскошно, красиво.       — Нет, Хосок, я лишь ценитель искусства, — по-доброму возражает Джин.       — Он скромничает, — поясняет друг, — ах, да, он и одну из твоих картин купил. Юнги изумленно распахивает глаза и косит взгляд сначала на такого же огорошенного Сокджина, а затем снова на Хосока.       — Так это была картина Мин Юнги? Почему же ты не упомянул об этом? — по эмоциям на лице можно прочесть озадаченность и одновременно восхищение чужим талантом.       — Чтобы кое-кто, — Чон воровато смиряет взглядом Мина, — не обвинил меня в так называемом пиарном продвижении. Да и кто же виноват, что ты даже не прочел имя автора прямо на стойке рядом.       — И что же за картину вы приобрели, если не секрет? — уточняет Юнги. Мужчина молча указывает ладонью на картину за спиной товарищей; ту самую, которую разглядывал белокурый буквально несколько минут назад.       — Могу я взглянуть на Ваши картины? — Сокджин учтиво склоняет голову чуть на бок и смотрит на Тэхёна внимательно. Юноша снова неловко улыбается, еле заметно вжимая голову в плечи.       — Моих картин здесь нет, я впервые в столице. Недавно приехал, — он вежливо и кратко поясняет, на что тот уяснено кивает и скромно улыбается.       — Тогда хотел бы увидеть в следующий раз.       — Несомненно, — обещает Тэхен.

***

      Вечер плавно опустился на плечи тёмной вуалью, избавив столицу от дневной суеты. Такими вечерами в городе становится весело и сумасбродно. В теплом ресторане зал грандиозно освещают люстры и свечи, сохраняя лёгкий полумрак и отвлекая от желтизны уличных фонарей. Такое время нужно обязательно проводить с вином и в приятной компании. Вино есть, но о компании Чонгук предпочёл теперь смолчать.       — Какое красивое заведение, часто бываете здесь? — Миллер оживлённо оглядывается по сторонам, то и дело стараясь выглядеть, как маленькое дитя. Не сказать, что это мило. Чонгук еле сдерживается от накатившей зевоты, все время стараясь держать лицо, отчего-то выглядит почти каменным. Даже улыбка эта красок ему не придаёт. Молодой человек совсем растерял охоту и весь оставшийся вечер лишь кивал и делал вид, что слушал. Юная особа вошла во вкус, выпила вина и развязала язык, сказать бы даже, подвесила. Думается Чону поскорее заканчивать.       — Спасибо за вечер, Мисс Хельга. Ваша компания скрасила мой день, — «в серый» остаётся во рту, — Вас всё устроило?       — Да что Вам, бросьте! Я хорошо провела время с Вами, — дама благодарит в ответ и взгляд её вдруг приобретает робкие томные нотки, а сама она ни с того ни с сего фамильярствует, — мы люди взрослые, так что, на мой взгляд, Вы заслужили поцелуй, Чонгук.       — Вы так считаете? — тянет несмело Чонгук и слегка кривится, удовольствия никакого.       — Уверена. Мисс Миллер красива необычайно, волшебная дама, от компании с которой не отказался бы и всякий князь английский, да будь то даже китайский. Сегодня брюнет кое-что познал и об этом молвит в вялом поцелуе. Он холодно касается губы, еле сжимая, а следом также быстро обрывает «поцелуй». Возможно, это был первый из самых бесчувственных в его жизни, хотя мужчина никогда не обесценивал такую романтику. Безнадёжная Мисс, как ни странно, окрылилась и даже глаза её юные искрятся неподдельно, красиво. Чонгук, к её великому сожалению и чьему-нибудь счастью, хуже дурака; он эту искорку скептически одаривает взглядом и уже готов тушить, несите шланг. Далее джентельмен, как и положено, садит Хельгу поскорее в карету, пока та уже соловьём щебечет о следующей встрече, а сам Чонгук спешит отчаливать в тёплую столичную квартирку.

***

Он взрослый, впрочем, даже зрелый мужчина, привыкший к стабильности своей жизни, но с недавних пор приелась ему порядком эта гнетущая и утомляющая безвесёлость. Очевидно, что красками он не владеет, и ведь не художник он, чего уж. Чонгуку хочется в свободное и просторное плавание, прямиком, быть может, в синее море. Всё это сводится к одному, это так просто, словно дважды два, но брюнет это никак не вяжет, а лишь сильнее путает, пытаясь уйти. Иронично, что даже уходя, приходит к тому же, словно петляет в круговом лабиринте, который и не лабиринт вовсе. Парень устало вваливается в квартирку, на вялом ходу стягивая обувь и тяжелую длинную шинель. Зажженный повсюду свет и отдаленный запах давно приготовленных блюд говорят о чужом присутствии. Брюнет воровато проходит в комнатушку, боясь разбудить, как оказалось, бодрствующего Тэхёна. Друг славно и искренне улыбается, сидя с кружкой на широкой заправленной кровати и обложенный собственными картинами. Чонгук проходит, устало улыбаясь; привычно, с особой заботой треплет белокурые локоны и садится рядом, смотря на чужие работы. Тэхён протягивает свою кружку другу, который любезно её принимает и делает пробный глоток. Чай ещё тёплый.       — Привет, — негромко и устало молвит белокурый, укладывая голову на чужое плечо. Чонгуку по-особенному уютно и спокойно в такой интимной обстановке, он умиротворённо прижимается щекой к блондинистой макушке.       — Что делаешь? — шёпотом.       — Выбираю картину, — также тихо отвечает.       — Зачем? — звучит спокойно, у брюнета даже нет мысли на глупую шутку.       — На юбилей правой руки короля, — сонно лепечет юноша, постепенно стихая. Чонгук оглядывает заботливо выложенные Тэхеном картины, цепляется за дикие вихры синего моря, длинные скалистые выступы, усыпанные полями мака, и бесконечное звёздное полотно неба. Он изумляется.       — Эта новая? — невзначай тихонько интересуется темноволосый. Тэхён на грани слышимости согласно мычит, прикрыв глаза. Он на грани счастливого спокойствия.       — Очаровательно, — одними лишь губами произносит Чонгук, сильнее прижимаясь к мягким локонам. Брюнет аккуратно и с особым трепетом уложил посапывающего блондина на мягкую кровать, собрал все картины в тканевый чехол, ещё раз задержав свой взгляд на одной. Следом он, наконец, гасит свет и ложится рядом с белокурым, так и не сумев быстро уснуть из-за длинных обрывающихся в голове нитей мыслей.

Вот же оно: море и художник, совсем близко. Какое красивое чувство.

***

Утренний рассвет застаёт шумную столицу и лучами плавно окутывает её грешную землю, оскверненную суматошным народом. Остались ли ещё светлые девственные просторы хрупкой природы в этом мире? Хорошо, если так. Тэхён, лёжа в тесных объятиях, внимательно наблюдает за мелкими вальсирующими хлопьями снега по ту сторону окна, мечтая о том, чтобы бесконечная зима поскорее сменилась тёплой весной. Мечтает пролежать так до самой весны: умиротворённо, в руках спящего брюнета, пока сам будет охранять чинный сон его; к прохладному марту Чонгук обязательно оттает. Тэхён действительно его любит до кончиков волос. И объятия эти ласковее майских ветров, он уверен; теплее летних ночей. Смириться с такой безнадёжной любовью необычайно сложно, а по личным ощущениям это просто нереально, невыполнимо, убийство. Убийство собственной любви; он знает, что погибнет. Спустя целый час, проведенный в драгоценных объятиях, утреннюю тишину бесцеремонно разрезает кроткий звонок в дверь их квартирки. Ким совершенно безохотно выпутывается из сладкого плена и, оглядев всё ещё спящего, спешит отворить дверь незванным гостям; спешить не хочется совершенно. Та с обрывистым скрипом открывает взор на зеленоглазую русоволосую девушку. Тэхен безоговорочно узнал в ней Хельгу Миллер. Дама с кривым удивлением оглядывает полуобнаженного юношу, одним лишь взглядом с головы до ног выказывает глубокое пренебрежение и возмущение.       — Доброе утро, могу я Вам чем-нибудь помочь? — сухо бросает блондин.       — Что Вы делаете в квартире Чон Чонгука? — при виде незнакомца в выискиваемой ей квартире, она даже мысли не допустила, что ошиблась. Юноша с особой резкостью переплетает руки на груди, готовясь к атаке.       — Живу, как видите. Что Вы здесь делаете? — он делает особый акцент на «Вы». Хельга презрительно щурится, чувствуя чужой настрой всем своим нутром; следом натягивает самую любезную улыбку.       — Прошу прощения, меня зовут Мисс Миллер, — с трудом выплёвывает она, — мне сейчас очень нужно видеть Чон Чонгука. Есть важный разговор, который требует особого внимания. Не могли бы Вы впустить меня? Тэхён тактично отходит в сторону, жестом руки приглашая войти. Ему, впрочем, тоже никакой охоты на перепалку нет. Блондин приглашает даму на кухню, кипятит воду на чай и удаляется в спальню на какое-то время. Парень находит сложенные на тумбочке брюки и рубашку для того, чтобы более не смущать Хельгу своей наготой; воспитан он прекрасно.       — Чонгук, — шепчет над ухом Ким, заботливо убирая спадавшие на лицо черные локоны; он будит его до тех пор, пока тот не начинает шевелиться и открывать глаза, — к тебе Хельга пришла. Чонгук ошеломленно раскрывает глаза, а затем смятенно сводит густые брови к переносице, недоумевая. Он поднимает взгляд на блондина, стоящего в белой блузе и брюках, смотрящего выжидающе. Немного утреся в своей голове сваленную информацию, темноволосый, наконец, встаёт с кровати и одевается; Тэхён уже успешно ретировался в кухню. На столе стынут две чашки чая и одна с кофе для Чонгука.       — Доброе утро, мистер Чон, — Миллер расцветает и сладко щебечет. Она и впрямь сидит в его кухне. Чонгук кивает в ответ, переглядывается с сидящим за столом блондином и присоединяется к завтраку.       — Так что за разговор такой срочный? О чём же? — брюнет любезно переходит к сути, отпивая глоток кофе из чашки. Хельга немного мнётся и загадочно улыбается, всем своим видом наводя интригу. Тэхён лишь тактично помалкивает и без остановки потягивает мятный чай.       — Хотела поговорить с Вами о свадьбе, — робко молвит девушка, — я думаю медлить нельзя. Чонгук замирает с чашкой у рта, а Тэхён давится своим чаем, постукивая по груди. К слову, если б он тогда знал, что одна прогулка и невинный поцелуй приведут к такому, он бы никогда не стал дурманить голову Хельге. Какая наивная чушь; он никогда не обещал долго и счастливо, а девушка уже готова под венец и в счастливый путь. Невесть что надумала себе. Все эти игры в зрелую даму были уловкой, ведь на деле Миллер совсем юна и зелена, слишком мечтательна, капризна и даже ветрена. Чонгук уже хотел было протестовать. Девушка смекает, что пора действовать решительнее.       — Я уже обо всём договорилась с дядей, так что не наводите вздор, — стервозно диктует Хельга, — дядя Намджун не любит лжецов. Тэхён давится чаем во второй раз и ошеломленно переводит взгляд на застывшего друга, понимая, что тот на сей раз попал по-крупному. Племянница правой руки короля Хельга Миллер спокойно восседает на стуле за трапезой и радостно улыбается, щебеча о свадьбе. Чонгук ощущает неприятное чувство безвыходности и поражения. Ведь победа, он знает, будет стоить его головы.

Свадьба или казнь. Выбор один.

Тэхён даже не думал, что ему так скоро придется потерять свой покой.