Кому память, кому слава, кому тёмная вода

Эх, не зря говорят — женщине на войне не место. Так и есть. Ломает она девчонок, души калечит. Как сейчас помню, была у нас в отделении снайпер. Катей звали. Красивая — залюбуешься. Дело своё знала на отлично. Могла ночью немца с пятисот метров по сигаретному огоньку подстрелить. Но тяжело ей было. Очень тяжело. Выбили мы как-то фашистов из села одного. Сейчас уж и названия его не вспомню. До войны видать большое было, зажиточное. Только сгорело оно почти полностью. Одна старая школа да пара домов осталась. Вот в здании школы мы и разместились. Приказ был до подхода основных сил позицию удерживать. Ну так вот. В этой школе в актовом зале фортепиано стояло. Чёрное. Старое. Исцарапанное всё. Ещё до революции наверно сделанное. Думаю, его из дворянской усадьбы в школу утащили, когда буржуев раскулачивали. А в самой усадьбе сельсовет организовали, но он уже разрушен был когда мы пришли. Только табличка на обвалившейся стене осталась. Катя как фортепиано увидела, так заулыбалась сразу. А когда командир по позициям расставил и время на отдых дал сразу к инструменту вернулась. Оказывается, она с детства играть училась, пианисткой мечтала стать. А тут война. Пока в том селе были, она почти каждый день играла. Настоящие концерты нам устраивала. Видно было, как соскучилась девчонка по музыке. Да и мы тоже. Бывало, глаза закроешь и представляешь, что нет никакой войны, а ты домой вернулся. На вечер культуры в дом творчества пошёл или в филармонию. Неделю мы там простояли. Когда уходили — видел, как Кате фортепиано оставлять не хотелось. А сломало её в сорок четвёртом. В то время мы уже до Украины дошли. Немца на Берлин гнали. Тяжёлое было время. До этого конечно тоже на всякое насмотрелись, но такого ужаса, как в концентрационных лагерях фашистских никогда не видели. Порой, и освобождать там уже было некого. Немцы, уходя могли всех заключенных расстрелять или газом потравить. Страшнее всего было детей находить. Даже мы, мужики, с трудом это всё переносили. Напиться хотелось и забыть весь кошмар этот. А Кате тогда совсем плохо стало. Её и так война уже измотала, а тут женщины расстрелянные, старики, дети. Она плакала тогда всё время. Говорила, что похоронить их надо по-человечески. Спать почти перестала. А потом застрелилась. Жалко девчонку. Её бы жить, радоваться, а не на эти ужасы смотреть. Так что, не женское это дело — война. А, впрочем, и мужикам на ней не легче. Лучше бы, чтобы её вообще никогда больше не было.