Запретный плод вам подавай

Онегин лежал вот уже второй день. Все это время Владимир не отходил от него: поил чаем с медом, едкими лекарствами, укрывал по ночам и сбивал жар. Но с одним он помочь не мог: Евгения кроме болезни мучали еще и плохие сны, которыми он не мог поделиться. Они поднимали температуру, приносили голове тянущую боль. Бодровствуя, Онегин терпел ее, не давал Ленскому узнать, а ночью из его уст доносились тяжелое дыхание, вырывались стоны, моментами он шептал его имя. Владимир не мог ничего сделать, он только будил его, успокаивал, но через минуту после того, как Онегин засыпал, все начиналось опять. Когда Евгений открыл глаза этим днем, в кабинете Ленского не было. Яркие лучи солнца освещали пустое помещение. Лишь потом, оглядевшись, он заметил Гильо. Француз читал газету и пил чай. Услышав шорох, он повернул голову к больному. — Доброе утро, Евгений. Как самочувствие? Онегин прислушался к себе. Дышать еще было тяжело — в горле шипело, но боль в голове ушла. — Пойдет, — прохрипел он и откашлялся. — Поешь? — Да, я голоден, — Онегин скинул с себя одеяло и опустил ноги на ковер. Блондин перевел взгляд в окно, задумавшись. Падал снег, покрывая поверхности ещё более толстым слоем. Погода стояла просто чудная, Ленскому нравится. Онегин был уверен, что юноша провел пару минут, любуясь в окно на большие хлопья, на искры. — Где Ленский? — спросил Евгений, поворачиваясь к французу. Тот уже стоял у двери. Его глаза стали ясными, а на лице заиграла улыбка. — Владимир уехал рано в усадьбу, проверить ее. Сказал вернется как можно раньше. Он будет рад услышать, что ты поел и с удовольствием поел. Что тебе принести? — Это не важно, — Онегин встал и подошел к двери, кладя пальцы на круглую ручку. — Я попрошу Екатерину подать мне что-нибудь. Если я нужен буду тебе — я в спальне, — он открыл дверь, пропуская старика. — Если кому-нибудь другому — я мертв. Француз посмотрел на него с непониманием, но Евгений сделал вид, что не заметил и попытался уйти. Его остановила рука, что легла на локоть. Зеленые глаза обеспокоенно осмотрели бледное лицо, но Евгений так и не опустил взгляда. Ему было известно, как хорошо Гильо читает его. — Что такое? Евгений почувствовал, как пальцы француза напряглись. Он не хотел разговаривать с ним ни сейчас, ни когда-либо вообще. Его тревожил страх признания, и он становился все острее с каждой мыслью. Если Гильо возненавидит или начнет испытывать отвращение… нет, тогда Онегин застрелится. Тогда он точно отправит себе пулю в голову. Ему достаточно того, что из зеркала на него смотрит больное недоразумение. Пока этого кроме него никто не видит, и никогда не увидит. — Извини, может потом, — Евгений аккуратно вытащил руку и поспешил уйти. По пути он поймал Екатерину и оставил ей пару указаний. Он не знал, почему, когда людям плохо, они спешат остаться наедине с собой, но не был исключением. Онегин остался в спальне один. Он лег на кровать, не раздевшись, и позволил своим мыслям поедать себя изнутри. Онегин согласился, что нужно прервать общение с Ленским в своем кабинете после того вечера. Ему удалось продержаться два дня… затем стало совсем невыносимо. Он скучал по нему, особенно вечерами. И сейчас после того, как Владимир не отходил от него несколько дней, он сможет провести один… а потом? Потом опять начнется ломка. Как бы он не понимал всю серьезность, ему не удавалось сохранять контроль, не удавалось следить за языком. Онегин давно понял и пытался смириться: когда юноша рядом, он все больше повинуется мимолетным порывам и желаниям, и все меньше задумывается. Это перестало раздражать, наоборот, он радовался таким переменам, когда они не портили ему жизнь. Но сейчас ему нужно было думать трезвым рассудком, думать о Владимире Ленском. В плохих снах, что терзали Евгения ночами, он видел лица тех, кого забыл. И голос был прав: это лишь вопрос времени, когда в их ряду окажется лицо кареглазого юноши. Онегин знал себя, знал, как быстро он теряет интерес и знал, какими чувствительными бывают молодые сердца. Ему нравилось, как Владимир прост, эмоционален, искренен, но ему было прекрасно известно, что время изменит его, и не хотелось быть причиной. Скоро Онегину будет плевать, но сейчас, когда его волнует счастье Ленского, его будущее, когда он должен знать, что юноша в безопасности, ему нужно принять решение. Сейчас, пока это важно и возможно. Но это только те мысли, которые он хотел слышать. Да, они больно били под дых, давали массу поводов для презрения. Когда ты уничтожил всех, кто любил тебя, кого некогда любил ты, начинаешь задумываться, а умеешь ты вообще делать что-нибудь хорошее. Но были другие, что пугали его, что он предпочел глушить. Возможно он бы разрешил себе быть в отношениях ещё раз, простил бы прошлые ошибки. Дал бы себе шанс, как дал бы Ленский. Онегин делал бы все, чтобы Владимир улыбался каждый день. Заставлял бы себя снова и снова влюбляться в его глаза, голос, смех, волосы и тогда, никогда бы юноша не наскучил. Евгений умел любить, это чувство не могло умереть. Но… любить мужчину? Как могло это произойти с ним? Это связано с мозгом? Вдруг это на самом деле болезнь, поразившая голову… Что тогда делать? Церковь? Врач? Евгений возненавидел себя. Ему было отвратительно смотреть в зеркало. Раздался короткий стук, и дверь открылась. Онегин поднял голову и увидел, как в спальню проходит Екатерина, а за ней Гильо. Женщина расставила на прикроватном столике завтрак. — Вы себя лучше чувствуете? — она улыбнулась и подняла на хозяина глаза. Тот кивнул. — Я рада, что вы решили поесть, Евгений Александрович. — Спасибо. Иди, — он проводил ее добрым взглядом и посмотрел на Гильо. — Правда рада? — Да, — тот опустился на стул. — Ты ей понравился, она переживала. Это на удивление подняло хозяину настроение. Он сел и подумал о себе, почти смеясь. «Понравился, — улыбался он. — Значит: я хороший». — Садись ко мне, — Евгений улыбнулся, понимая, зачем француз пришел сюда. — Я не голоден, спасибо, — Гильо опустился в кресло. — Ты давно обедал? — Перед тем, как ты проснулся. Мы можем поговорить? — Попей хотя бы чай со мной, — Онегин налил в свой стакан горячей жидкости и поднес старику. Гильо аккуратно взял стакан. — Спасибо. Так что? Что с тобой случилось? — В основном — Владимир Ленский, — с горечью проговорил он, садясь на кровать и беря на колени тарелку. Француз расстроился с первого ответа. Он покрутил в руках стакан. — Гильо, помоги, пожалуйста, — прошептал Евгений, поднимая на него глаза. — Скажи ему что-нибудь, когда он придет. Скажи, что я уехал к врачу в Петербург. Француз тихо вздохнул. Он знал, что однажды Онегину надоест. — Конечно, — он кивнул, понимая, что так будет лучше. И тут же добавил: — Пока не забыл, — старик достал из кармана жилета письмо. — Вчера вечером принесла няня Татьяны. — Спасибо, — Евгений положил письмо на кровать и тут же забыл о нем, не сумев взять себя в руки. — Правда скажешь? — Да, я понимаю, — старик кивнул. — И как скоро ты хочешь вернуться в Петербург? — Я не думал об этом. Но может… лучше года два вообще нигде не задерживаться? Ты не хочешь, не знаю, отправиться в путешествие? Что думаешь? «Мне бы не помешало, — подумал он, опуская глаза в тарелку. — Мысль и правда хорошая.» — Думаю, это будет прекрасно! — лицо старика оживилось. — Хочу побывать в Америке! — Мой английский плох, но… — Да, ты все равно избегаешь любого общения, — француз махнул рукой, перебив Онегина. — Потом в Грецию, в Афины, а потом… потом сам решай, мне бы дожить… — Гильо! — цокнул Евгений. — Опять завел свою песню? Мы же о радостном говорили. — Мне тяжела теперь и радость, — тот направился к выходу, припевая. — Под старость жизнь такая гадость. — У Ленского набрался? Прекращай эти свои…! — буркнул он, когда дверь уже закрылась. Теперь все решено. Если сокращение общения ни к чему хорошему не привело, то он его прекратит. Онегин поставил пустую тарелку на стол и встал с кровати. Так ведь будет лучше для Владимира… для них обоих. Пусть он обидится, пусть возненавидит его. Евгений подошел к двери и запер ту на замок. Пусть юноша будет кричать, ругаться, проклинать его, а потом забудет. Он почувствовал, как боль снова режет тупым лезвием… Она заставляет колени дрожать. Евгений разворачивается, откидываясь на стену. Стоять больше нет сил… ни на что больше нет сил… из глаз вырываются слезы, а он слишком слаб, чтобы остановить их. Стискивая зубы, он скатывается по стене, прижимает к себе колени… Словно волной кипятка накрыло, и все вырвалось. Уже забылось это ощущение переизбытка чувств, разрывающее грудь, отвратительная судорога от частых всхлипов, острая горечь в горле от необходимости сдерживать крик. Он разрыдался, как мальчишка, глотая крики и стоны, чтобы никто не услышал. Сжигать мосты так страшно и тяжело. Словно стоишь на нем, окружённый пламенем, и сгораешь. А пепел навсегда останется в легких, никогда от него не избавиться.